Я закрыл дверь кабинета и повернул ключ. Щелчок замка прозвучал слишком громко для пустого третьего этажа, но за стенкой уже шумела продлёнка младших, и этот шум нас прикрывал лучше любой охраны. Мама не закрылась. Она сидела на Олеге лицом ко мне, юбка собрана у талии, блузка расстёгнута, грудь тяжёлая и голая, соски тёмные и твёрдые. Олег держал её за бёдра и медленно поднимал-опускал, не торопясь. Она протянула мне руку ладонью вверх, как будто звала не на урок, а домой после школы, только голос был уже не учительский.

— Иди сюда, сынок. Урок ещё не закончен, — сказала мама.

Я подошёл. Член уже стоял так, что ширинку пришлось расстёгивать на ходу. Мама обхватила меня пальцами, провела большим по головке и наклонилась вперёд, не слезая с Олега. Её губы были тёплые и влажные. Она взяла меня в рот сразу глубоко, так, будто за день в школе только этого и ждала. Я запустил пальцы ей в пучок, и волосы сразу рассыпались по плечам. За окном кричали дети. В кабинете пахло мелом, её духами и сексом.

Саня стоял у доски и уже снимал. Димон сидел на подоконнике, штаны спущены, и дрочил, глядя, как мама качается между мной и Олегом. Никто не торопился. После похода и квартиры Димона все уже знали ритм. Сначала дать ей привыкнуть к тому, что это снова школа, снова доска, снова её собственный кабинет, где ещё утром она рисовала схему митоза.

Олег снизу начал двигаться сильнее. Каждый толчок толкал маму вперёд, и мой член уходил ей в горло глубже. Она не отстранялась. Только всхлипывала носом и держалась одной рукой за край стола, второй — за моё бедро. Слюна стекала по подбородку на грудь и капала на Олеговы штаны.

— Смотри на сына, Татьяна Витальевна, — тихо сказал Олег. — Не закрывай глаза. Пусть видит, какая ты на работе.

Мама подняла на меня взгляд. Глаза влажные, зрачки широкие. Она выпустила меня изо рта, только чтобы выдохнуть:

— Вадик… я не могу тихо… он слишком глубоко… ааах… — простонала мама.

Я придержал её за затылок и снова вошёл ей в рот. Не жёстко, но уверенно. Она приняла. Я чувствовал, как её горло сжимается в такт толчкам Олега. Это было странно и правильно одновременно — стоять в её кабинете, где на полке стояли модели клеток и банки с формалином, и трахать рот собственной матери, пока одноклассник трахает её снизу.

Саня подошёл сбоку, взял её руку и положил себе на член. Мама сразу начала двигать ладонью, даже не глядя. Димон слез с подоконника и встал рядом с Саней. Теперь у неё были заняты рот, киска и две руки. Она справлялась. За неделю она научилась справляться со всем сразу.

Мы простояли так минут десять. Потом Олег вышел из неё, и мама тихо застонала от пустоты. Он поднялся с кресла, вытер член салфеткой с учительского стола — той самой пачкой, которой она обычно вытирала доску — и кивнул мне.

— Садись, — сказал Олег. — Пусть поработает на тебя.

Я сел в её кресло. Кожа ещё хранила тепло Олега. Мама посмотрела на меня секунду — будто спрашивала разрешение у самой себя — и опустилась на меня лицом к лицу. Киска была горячая, скользкая, растянутая. Она села до основания одним движением и упёрлась лбом мне в плечо.

— Боже… Вадик… ты такой… я чувствую тебя целиком… — прошептала мама.

Я обхватил её за талию и начал поднимать. Она сама подхватила ритм. Грудь качалась у меня перед лицом, и я взял сосок в рот. Мама тихо вскрикнула и ускорилась. Саня встал сзади, плюнул на пальцы и начал гладить её между ягодиц. Она не остановилась. Только шире расставила колени на кресле и прошептала:

— Медленно… там ещё чувствительно после воскресенья… — сказала мама.

Саня ввёл сначала палец, потом второй. Мама закусила губу и продолжала скакать на мне. Когда он приставил головку, она замерла на секунду, выдохнула и сама подалась назад.

— Да… — выдохнула мама.

Я чувствовал через тонкую стенку, как чужой член входит в неё рядом со мной. Тесно. Жарко. Мама дрожала и уже не пыталась сдерживаться.

— Два… опять два… сынок и ученик… аааах… не останавливайтесь… — простонала она.

Димон занял её рот. Теперь она снова была заполнена со всех сторон, только уже не в чужой гостиной, а здесь, в кабинете биологии, где на доске ещё осталась недотёртая надпись «мейоз». Саня и я двигались не в одном ритме. Когда наши толчки совпадали, мама срывалась на стон, который Димон глушил своим членом. Когда не совпадали — она всхлипывала и сама пыталась поймать нужную глубину.

Я смотрел ей в лицо, когда Димон давал ей вдохнуть. Тушь чуть поплыла. Губы красные, мокрые. Она смотрела на меня так, будто я был единственным якорем в этой комнате.

— Я твоя, — прошептала мама. — Скажи, что я твоя, пока они… пока они тоже во мне.

— Ты моя, — ответил я и поцеловал её в угол рта, там, где осталась слюна Димона. — И их тоже. Как ты сама просила.

Она кивнула и снова взяла Димона в рот. Мы трахали её ещё долго. Саня кончил первым — глубоко в зад, вдавившись и замерши. Мама выгнулась и кончила следом, сжав меня так сильно, что я едва не кончил вместе с ней. Я выдержал. Димон вынул изо рта и кончил ей на грудь и шею. Белые капли стекли в ложбинку и на блузку, которую она так и не сняла до конца.

Я всё ещё был внутри. Мама сидела на мне, тяжёлая, мокрая, дрожащая. Олег стоял рядом и снимал крупно, как из неё медленно вытекает смесь.

— Красиво, — сказал Олег спокойно. — Это в группу пойдёт. Лицо размоем, как обещали. Голос оставим. Пусть слушают, как учительница стонет «сынок».

Мама не возразила. Только уткнулась мне в шею и тихо сказала:

— Размойте. Пожалуйста. Хотя бы в этом видео, — попросила мама.

Олег кивнул. Для него это уже была не угроза, а условие сделки, которую она приняла сама.

Саня вышел из неё осторожно. Мама вздрогнула. Я всё ещё не кончил и начал двигаться снова — коротко, глубоко, держа её за бёдра. Она уже не скакала. Просто принимала, шепча мне в ухо сбивчиво:

— Кончи в меня… хочу уйти отсюда с тобой внутри… чтобы всю дорогу домой чувствовать… — прошептала мама.

Я ускорился. Кресло скрипело. За дверью кто-то прошёл по коридору — шаги учителя или уборщицы — и мы все замерли на секунду. Шаги ушли. Я кончил глубоко, прижав её к себе так, что она тихо вскрикнула. Она сжала меня ногами и держала, пока пульсация не стихла.

Несколько минут никто не двигался. Потом мама медленно поднялась. Сперма сразу потекла по внутренней стороне бёдер на чёрную ткань её длинной юбки. Она посмотрела вниз, поморщилась и взяла салфетки. Вытирала быстро, деловито, как после опыта на уроке. Руки дрожали, но движения были привычные.

Блузку она застегнула, не глядя в зеркало. Пучок собрала кое-как. На шее остался мокрый след, который шарфом не спрячешь. Очки надела обратно. Стала снова Татьяной Витальевной — почти. Только глаза были другие. И походка.

Олег выключил камеру.

— Завтра группа заработает, — сказал Олег. — Человек пятнадцать уже ждут инвайт. Без имени школы, без фамилии. Но те, кто в теме, поймут. В среду после шестого — снова сюда. Коротко. Если захочешь взять ещё кого-то из класса — скажи заранее.

Мама стояла у стола и протирала доску. Мел скрипел. Она не обернулась.

— Не завтра, — сказала мама. — Дайте мне два дня. Я должна провести нормальные уроки. Дети не виноваты.

Олег усмехнулся, но спорить не стал.

— Как скажешь, учительница, — ответил Олег. — Два дня. Потом продолжим.

Они ушли первыми. Саня хлопнул меня по плечу на выходе. Димон подмигнул. Когда дверь закрылась, в кабинете стало тихо. Мама всё ещё стояла у доски. Я подошёл сзади и обнял её за талию. Она не отстранилась. Просто положила ладонь поверх моей.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Тело — да. Голова — как в воскресенье. Тихо и шумно сразу, — ответила мама. — Вадик… я только что трахалась в своём кабинете с четырьмя людьми, один из которых ты. И я думаю не о том, как это стыдно, а о том, успею ли я дойти до туалета, пока из меня ничего не потекло на лестницу.

Она сказала это просто, без слёз. Я поцеловал её в шею, туда, где не было засоса.

— Пойдём домой, — сказал я. — Там душ. И я.

Домой ехали в маршрутке молча. Мама сидела у окна, сумка на коленях, ноги слегка сведены. Я видел, как она иногда сжимает бёдра. Между нами на сиденье лежала её рука. Я накрыл её пальцы своими. Водитель смотрел в зеркало, но ничего не видел — обычная женщина и парень, сын, обычная дорога после школы.

В квартире она сразу пошла в ванную. На этот раз не закрыла дверь. Я вошёл следом. Вода уже была горячая. Мама стояла под струёй, лицо поднято, глаза закрыты. Я зашёл к ней, взял мочалку и начал смывать с неё кабинет — мел, пот, сперму, чужие запахи. Она стояла спокойно. Когда я опустился на колени и промыл её между ног, она только тихо выдохнула и положила ладонь мне на голову.

— Не нежничай слишком, — сказала мама. — Иначе я опять поплыву, а мне ещё ужин готовить.

Я усмехнулся и всё равно поцеловал её там, где она была горячая и чувствительная. Она дёрнулась, схватила меня за волосы, но не оттолкнула. Кончила быстро, стоя, прислонившись спиной к плитке, тихо, почти без голоса. Потом сползла вниз и села рядом со мной на дно ванны. Вода лилась нам на плечи.

— Я думала, что школа будет самым страшным местом, — сказала мама спустя минуту. — Что здесь я точно сломаюсь. А сломалась я раньше. В палатке. У Димы. Здесь я уже просто работала. Понимаешь? Как на уроке. Только программа другая.

Я понял. Не хотел говорить вслух, что именно это меня и возбуждало — то, как она совмещает мел и стон, схему клетки и раскрытые ноги. Это было больно и сладко сразу.

Вечером она готовила гречку и котлеты, как в обычный понедельник. Я сидел за столом и делал вид, что решаю физику. Телефон вибрировал. Олег прислал ссылку-приглашение в закрытый чат «Биология углублённо». Аватарка — размытый кадр спины в чёрном купальнике с берега реки. Подпись: «только свои». Участников пока семеро. Вовка уже был внутри. Написал мне отдельно:

— Я посмотрел превью. Если скажешь стоп — удалю всё у себя. Если нет — я с вами, — написал Вовка.

Я показал маме экран, когда она поставила тарелку передо мной. Она посмотрела долго, прожевала первый кусок и сказала:

— Пусть будет, — сказала мама. — Лицо размойте. Имя не пишите. Если кто-то из школы узнает по голосу — я придумаю, что врать. Или не придумаю. Вадик, я устала врать самой себе. Пусть смотрят. Мне от этой мысли не дурно. Мне жарко. Я уже говорила.

После ужина она легла ко мне сама. Не для секса сразу. Просто легла, положила голову на грудь, слушала сердце. Потом её рука спустилась ниже, обхватила меня, и она тихо спросила:

— Можно только мы? Без них. Хотя бы час, — спросила мама. — Я хочу помнить, что ты не только зритель.

— Можно, — сказал я.

Она села сверху. Медленно. Смотрела мне в глаза всё время, пока опускалась. Дома она двигалась иначе, чем в кабинете. Не для камеры. Для меня. Я держал её за бёдра и не торопил. Когда она кончила, то наклонилась и поцеловала меня глубоко, с тем вкусом гречки и чая, который был только наш. Я кончил в неё скоро после этого. Мы так и остались лежать, не выходя.

Ночью она проснулась и пошла на кухню пить воду. Я услышал, как она стоит у окна. Потом вернулась и шепнула в темноту:

— В среду они придут снова, — сказала мама. — Я не скажу нет. Ты будешь там?

— Буду, — ответил я.

— Хорошо. Тогда держи меня, если я начну проваливаться, — попросила она. — Не словами. Просто будь внутри. Или рядом. Мне так проще не сойти с ума.

Я обнял её. Она уснула быстро. Я ещё долго смотрел в потолок и слушал город за окном. В телефоне уже лежало новое видео с кабинета — короткое, тёмное, с её шёпотом «я твоя». Я не удалил. Поставил на паузу на кадре, где она смотрит в камеру поверх моего плеча. Живая. Усталая. Моя.

Утром мама снова стала учительницей. Тёмно-синяя юбка ниже колена, закрытая блузка, пучок, очки. На первом уроке она спокойно объясняла фотосинтез. Я сидел на третьей парте и знал, что под юбкой нет белья, потому что она сама так решила перед выходом. Олег в заднем ряду улыбался в тетрадь. Вовка смотрел на доску слишком пристально и краснел, когда она писала мелом, подняв руку.

На большой перемене я поднялся на третий этаж просто так. Дверь кабинета была открыта. Мама проверяла тетради. Увидев меня, она улыбнулась учительской улыбкой.

— Не сегодня, — сказала мама тихо. — Сегодня я веду уроки. Послезавтра — другая программа. Ты помнишь?

— Помню, — ответил я.

Она протянула мне тетрадь, которую я якобы забыл. Пальцы коснулись моих пальцев дольше, чем нужно. На запястье у неё был едва заметный след от чужой ладони.

Вечером во вторник Вовка пришёл к нам домой. Обычный визит, рюкзак, предлог «физику списать». Мама открыла дверь в халате. Они посмотрели друг на друга три секунды. Потом она сказала голосом хозяйки дома:

— Проходи, — сказала мама.

Мы сидели на кухне, пили чай. Вовка заикался, когда просил сахар. Мама поставила чашку так близко, что его колено коснулось её колена под столом. Никто не отодвинулся.

Когда я вышел в туалет, я нарочно замешкался. Из кухни донёсся тихий голос мамы.

— Вова. То, что было у Димы… ты можешь забыть. Или не забывать, — сказала мама. — Я не буду делать вид, что тебя там не было. Но в этой квартире ты сначала друг Вадика. Потом уже остальное. Понял?

— Понял, — ответил Вовка хрипло.

Я вернулся. Они сидели как ни в чём не бывало. Только у мамы на щеках был лёгкий румянец, а у Вовки рука дрожала, когда он листал учебник.

Перед сном мама пришла ко мне снова. Свет в комнате не включала — только коридорный квадрат на полу, пока дверь не закрылась. Она легла рядом, ещё в ночнушке, положила голову мне на плечо и какое-то время просто дышала. Пальцы гладили мне грудь через футболку, потом спустились ниже, на живот, остановились у резинки трусов, будто спрашивали разрешения без слов.

Я не остановил.

Она села, перекинула ногу через мои бёдра и поцеловала меня сначала в губы — медленно, почти целомудренно. Потом ниже: шея, ключица, линия футболки. Ночнушку она сняла сама, одним движением через голову. Грудь повисла тяжёлая, тёплая, соски уже твёрдые. Она потёрлась ими о мой живот, спускаясь, и я почувствовал, как по коже проходит её дыхание.

Трусы она стянула вместе с моими штанами. Член сразу встал ей навстречу — горячий, налитый. Мама обхватила его ладонью, не сжимая сильно, просто подержала, будто привыкала к весу. Большим пальцем провела по головке, размазала выступившую каплю. Посмотрела на меня снизу вверх.

—Я хочу сделать это только для тебя, — тихо сказала она.

Она наклонилась. Сначала не взяла в рот — провела губами вдоль ствола снизу вверх, от основания к головке, оставляя влажный след. Язык был горячий, широкий. Она облизала головку кругом, медленно, собирая вкус, и только потом раскрыла губы и приняла его внутрь.

Тепло закрыло меня сразу. Не глубоко — только головку и ещё немного. Губы сомкнулись плотным кольцом. Язык заработал по нижней стороне, коротко, ритмично. Она не спешила. Дышала носом, щёки слегка втягивались, когда она сосала. Слюна появилась быстро: блестела на губах, тянулась тонкой ниткой, когда она на миг выпускала меня и снова брала.

Я запустил пальцы ей в волосы, но не давил. Она сама стала брать глубже. Сантиметр за сантиметром. Когда головка упёрлась в мягкое нёбо, она остановилась, привыкла, сглотнула — и горло сжалось вокруг меня короткой тёплой волной. Я выдохнул сквозь зубы.

— Мам…

Она подняла глаза, не выпуская члена. Взгляд был влажный, сосредоточенный, без той маски учительницы, которую она носит днём. Она выпустила меня до головки, облизала щель языком, провела губами по уздечке и снова наделась — уже глубже. Слюна стекла по стволу на яйца. Второй рукой она обхватила основание, помогая там, куда рот пока не доставал, и начала двигаться: вверх-вниз, медленно, потом чуть быстрее.

Звук стал мокрым. Чмоканье, тихий всхлип, когда она брала слишком глубоко и на секунду давилась, но не отстранялась — только сглатывала и продолжала. Грудь качалась в такт. Я видел, как у неё блестят губы, как растягивается рот, как ниточка слюны тянется к подбородку.

Она сменила ритм. Сначала коротко и часто только по головке, языком снизу. Потом длинно, почти до горла, задерживаясь внизу на два-три удара сердца, пока я чувствовал, как пульсирует у неё во рту. Иногда выпускала совсем, проводила языком по всей длине, целовала яйца, брала одно в рот осторожно, тёплой влажной полостью — и возвращалась к члену, будто не хотела оставлять его без тепла даже на секунду.

Я уже не мог лежать спокойно. Бёдра сами подавались навстречу. Она это почувствовала и легла грудью мне на бедро, удобнее, чтобы я мог видеть всё: как её губы натягиваются, как щёки впадают, как она старается.

— Глубже можно, — хрипло сказал я. — Если хочешь.

Она кивнула, не отрываясь, и взяла до упора. Головка прошла в горло. Она замерла, глаза слегка заслезились, но рука на моём бедре сжала сильнее — не «стой», а «держись». Потом начала коротко насаживаться горлом, совсем немного, но достаточно, чтобы меня прострелило до поясницы. Слюна потекла уже обильно, тёплая, по яйцам, на простыню.

Я гладил её по затылку, по щеке, большим пальцем стёр слезинку у глаза. Она не остановилась. Только чуть отпустила, вдохнула через нос и снова взяла глубоко. Теперь ритм был ровный, жадный: почти вся длина в рот, язык работает, горло периодически сжимается. Свободной рукой она ласкала себя между ног — я это увидел, когда простыня сползла. Пальцы блестели. Она стонала мне на член, и стон шёл вибрацией по стволу.

— Я сейчас… — предупредил я.

Она не отстранилась. Наоборот, взяла глубже, зажала губами плотнее, рукой ускорилась у основания. Я кончил ей на язык и дальше, в горло — густыми толчками, один за другим. Она приняла. Горло работало, сглатывая. Я видел, как двигается шея. Когда пульсация стихла, она медленно снялась с члена, но не сразу выпустила: облизала головку чисто, собрала остатки с губ языком и проглотила ещё раз.

Потом легла щекой мне на живот, тяжёлая, тёплая, с мокрыми губами. Дышала часто. Я гладил её по волосам, по спине, по влажной от слюны нижней губе.

— Ты в порядке? — тихо спросил я.

— Да, — прошептала мама. Голос сел, чуть хриплый. — Просто… я хотела сделать это без спешки. Чтобы ты запомнил не только то, как они меня используют. А ещё вот так. Когда я сама.

Она поднялась, легла мне на грудь, ночнушку так и не надела. Через минуту дыхание выровнялось. Я ещё чувствовал тепло её рта на себе, когда она уже спала.