Нина Геннадьевна вышла из учительской, ощущая, как дрожь в ногах сменяется слабым теплом в груди. Разговор со Светой, ее обещание помочь с замком и поговорить с мужем о Сергее, был первым намеком на поддержку за долгое время. Это не решало всего — Сергей не отступит, а директор с завучем продолжат свои игры, — но Нина больше не чувствовала себя совершенно одинокой. Она сжала ремень сумки, стараясь держать спину прямо, несмотря на боль между ног, что напоминала о ночном вторжении Сергея. Его следы — синяки на бедрах, жжение на шее, липкость, что не смыть водой, — все еще горели на ее коже, и Нина ненавидела себя за это, за то, что даже во сне не смогла остановить его.

Коридоры школы гудели привычным шумом — звонки, смех учеников, скрип мела, но Нина старалась не смотреть по сторонам. Она чувствовала взгляды — не только детей, но и уборщиц, что шептались у лестницы, и завуча, чья ухмылка мелькнула в конце коридора. Они знали. Может, не точно, но слухи о Сергее, о сломанной двери, о ее криках уже расползались по деревне, как сырость по старым стенам. Нина сжала губы, ускоряя шаг, и вошла в класс, надеясь, что работа отвлечет ее от мыслей.

День тянулся медленно, уроки сменялись один за другим, и Нина держалась, цепляясь за искру надежды, что зажгла в ней Света. Она избегала лишних разговоров, отвечала ученикам коротко и строго, стараясь не дать повода для новых сплетен. К обеду она была вымотана, но не позволяла себе расслабиться — ей нужно было пережить этот день, а потом решить, как жить дальше. После последнего урока она собрала тетради, но не успела выйти из класса, как в дверях появился завуч.

— Нина Геннадьевна, — начал он, его голос был пропитан привычной издевкой, — Иван Петрович вас ждет. Прямо сейчас, в кабинете. Не задерживайтесь.

Она замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Директор. Она знала, что это не просто разговор — его намеки, его взгляд, его власть над ней были слишком знакомы. Нина сжала кулаки, стараясь держать голос ровным.

— Хорошо, — выдавила она, собирая сумку. — Иду.

Завуч ухмыльнулся, отступив в сторону, и Нина вышла, ощущая, как его взгляд буравит ей спину. Коридоры опустели, школа затихала, и каждый шаг к кабинету директора казался шагом к пропасти. Она остановилась у двери, ее рука замерла над ручкой, сердце колотилось так сильно, что казалось, оно разорвется. Нина глубоко вдохнула, пытаясь собраться, и постучала.

— Входите, Нина Геннадьевна, — раздался голос Ивана Петровича, мягкий, но с хищным оттенком, что заставил ее вздрогнуть.

Она открыла дверь и вошла. Кабинет был темным, тяжелые шторы закрывали окна, оставляя только тусклый свет от настольной лампы, что отбрасывала длинные тени на стены. Директор сидел за своим столом, откинувшись на стуле, его пиджак висел на спинке, рубашка была расстегнута на верхнюю пуговицу, открывая седеющую грудь с редкими волосами. Он смотрел на нее с той же самодовольной улыбкой, что всегда заставляла Нину чувствовать себя голой, уязвимой, как будто он уже раздел ее взглядом.

— Закройте дверь, — сказал он, не меняя тона, и Нина подчинилась, хотя каждый мускул в ее теле кричал, чтобы она бежала. Щелчок замка прозвучал как выстрел, отрезая ее от мира.

— Садитесь, — он указал на стул напротив, но Нина осталась стоять, сжимая ремень сумки, как спасательный круг, ее пальцы побелели от напряжения.

— Что вам нужно? — спросила она, стараясь держать голос ровным, но он дрожал, выдавая ее страх.

Он прищурился, его улыбка стала шире, и он медленно встал, обходя стол. Его шаги были тяжелыми, уверенными, ботинки скрипели по деревянному полу, и Нина невольно отступила, пока не уперлась спиной в стену. Холод штукатурки пробился сквозь кофту, заставив ее вздрогнуть, но она не могла отвести взгляд от его глаз — темных, с хищным блеском, что обещал ей только одно. Он остановился в шаге от нее, его одеколон — резкий, с нотами табака и спирта — ударил ей в нос, смешиваясь с запахом пота, что проступил на его рубашке.

— Вы знаете, что мне нужно, Нина Геннадьевна, — сказал он, понизив голос до шепота, что звучал почти интимно, но был пропитан угрозой. — Вы ведь не глупая. И я не глупый. Слышал, у вас с соседом… нелады. Сергей, да? Шумно у вас ночью было.

Нина сжала губы, чувствуя, как щеки вспыхивают от стыда. Он знал — не все, но достаточно, чтобы играть с ней, как кот с мышью. Его слова о Сергее резанули ее, напомнив о ночном кошмаре, о том, как он взял ее, пока она спала, и она сжала кулаки сильнее, стараясь не дать слезам вырваться.

— Это не ваше дело, — выдавила она, но голос был слабым, почти шепотом, и она ненавидела себя за это.

Он рассмеялся — низкий, гортанный звук, что эхом отозвался в кабинете, и шагнул ближе, так что она почувствовала тепло его тела, его дыхание на своем лице. Его рука легла на ее плечо, сжимая его сильнее, чем нужно, пальцы впились в ткань кофты, и Нина вздрогнула, но не отстранилась — бежать было некуда. Он наклонился к ее уху, его губы почти коснулись ее кожи, и она почувствовала, как его горячее дыхание обжигает ее.

— Мое, Нина Геннадьевна, мое, — прошептал он, его голос был низким, с командирской интонацией, что заставила ее тело напрячься. — Вы тут работаете, а я тут царь и бог. И если я хочу, чтобы вы остались… вы знаете, что надо сделать.

Его рука скользнула с ее плеча к шее, пальцы задержались на ее пульсе, чувствуя, как он бьется под кожей, и Нина задрожала, ее дыхание сбилось. Она хотела оттолкнуть его, крикнуть, но страх сковал ее — он мог уволить ее, уничтожить ее репутацию, оставить без ничего. Его рука надавила сильнее, заставляя ее опуститься, и Нина медленно согнула колени, опускаясь на пол. Ее юбка смялась, колени коснулись холодного деревянного пола, и она сжала кулаки, чтобы унять дрожь, чувствуя, как стыд разъедает ее изнутри.

Директор смотрел на нее сверху вниз, его глаза блестели в полумраке, и он медленно расстегнул ремень, его движения были неторопливыми, почти театральными. Звук пряжки, щелчок ширинки, шорох ткани — все это било по нервам Нины, как молот. Он вытащил свой член — не такой большой, как у Сергея, но толстый, с багровыми венами, уже начавший твердеть, с тяжелым, резким запахом, что ударил ей в нос. Нина отвернулась, но его рука схватила ее за подбородок, грубо поворачивая ее лицо к себе, заставляя посмотреть.

— Возьми его, — сказал он, его голос был жестким, без намека на мягкость, и Нина почувствовала, как ее горло сжимается от тошноты. — Ты ведь знаешь, как это делается.

Ее рука дрожала, когда она коснулась его члена, пальцы сомкнулись вокруг него, чувствуя его тепло, его тяжесть, слегка влажную кожу, что пахла потом и мускусом. Он был уже твердым, но она начала двигать рукой медленно, вверх-вниз, стараясь не смотреть ему в глаза, ее взгляд уперся в его рубашку, где пот проступил темными пятнами. Директор издал низкий стон, его рука легла ей на затылок, сжимая волосы через платок, и Нина сжала зубы, чувствуя, как слезы жгут глаза, но она не дала им пролиться.

— Быстрее, — прорычал он, его бедра слегка подались ей навстречу, и Нина ускорила движения, ее ладонь скользила по его коже, чувствуя, как он становится тверже, как вены под ее пальцами пульсируют, как головка набухает, выделяя капли предэякулята, что делали ее руку липкой. Ее щеки горели от стыда, но тело, проклятое тело, знало эту игру — оно помнило Сергея, его грубость, его власть, и Нина ненавидела себя за то, что где-то глубоко внутри она чувствовала тепло, что поднималось внизу живота, предательски сжимая ее лоно. Она сжала его член сильнее, надеясь, что это закончится быстрее, но директор вдруг дернул ее за волосы, притягивая ее лицо ближе.

— Хватит руками, — прохрипел он, его голос был хриплым от возбуждения, глаза блестели похотью. — Ртом давай.

Нина замерла, ее сердце пропустило удар, но его рука не отпускала, грубо притягивая ее к паху. Она закрыла глаза, чувствуя, как тошнота подступает к горлу, но выбора не было — его власть была абсолютной, и она знала, что сопротивление только хуже. Ее губы коснулись головки его члена, теплой, влажной, с резким, соленым вкусом, что ударил ей в язык. Она медленно открыла рот, принимая его внутрь, ее губы сомкнулись вокруг ствола, и она подавила рвотный позыв, стараясь дышать через нос. Его рука на ее затылке сжала сильнее, задавая ритм, и Нина начала двигать головой, ее губы скользили по его коже, язык невольно касался вен, головки, соленого привкуса, что заполнял ее рот.

— Вот так, умница, — хрипел он, его бедра подались вперед, вгоняя член глубже, и Нина задохнулась, когда головка коснулась ее горла. Она давилась, слезы текли по щекам, но он не отпускал, его пальцы впились в ее волосы, срывая платок, что упал на пол, обнажая ее растрепанный узел. Ее колени ныли от твердого пола, юбка задралась, открывая колготки, что натянулись на ее бедрах, и Нина чувствовала, как ее тело дрожит, но не от холода — стыд и возбуждение смешивались в ней, как яд, и она ненавидела себя за это.

Директор стонал громче, его дыхание сбивалось, и он начал двигать бедрами, трахая ее рот с грубой настойчивостью. Его член пульсировал, головка билась о ее горло, и Нина давилась, ее руки уперлись в его бедра, пытаясь отстраниться, но он был сильнее. Его пальцы сжимали ее волосы, задавая ритм, и она могла только подчиняться, чувствуя, как он становится толще, как его запах заполняет ее, как ее собственное тело предает ее, сжимаясь от предательского жара между ног. Она ненавидела это, ненавидела его, но ее язык невольно двигался, лаская его, и она чувствовала, как он напрягается, близкий к оргазму.

— Давай, глотай, — прохрипел он, его рука сжала ее затылок сильнее, и Нина почувствовала, как горячая струя ударила ей в горло. Она задохнулась, пытаясь отстраниться, но он держал ее, его член пульсировал, выстреливая снова и снова, заполняя ее рот соленой, горькой жидкостью. Она кашляла, давилась, слезы текли по ее лицу, семя стекало по ее подбородку, капая на кофту, на пол, оставляя липкие пятна. Он наконец отпустил ее, откинувшись на стул, тяжело дыша, его член все еще подрагивал, блестя от ее слюны.

— Молодец, Нина Геннадьевна, — сказал он, застегивая ширинку, его голос был довольным, почти ленивым. — Работу свою сохранили. Завтра опять ко мне, и не опаздывайте.

Нина встала, ее колени дрожали, кофта была испачкана, лицо горело от стыда. Она вытерла подбородок рукавом, стараясь не смотреть на него, и побрела к двери, чувствуя, как его взгляд буравит ей спину. Щелчок замка, и она вышла в коридор, где тишина школы давила на нее, как бетонная плита. Она остановилась, прислонившись к стене, ее дыхание было прерывистым, слезы текли по щекам, но она не издала ни звука — она не хотела, чтобы кто-то услышал ее слабость.

Дома Нина рухнула на кровать, не раздеваясь. Дверь все еще была сломана, стул валялся в углу, и она поняла, что не может больше так жить. Она достала тетрадь и записала: «Директор, кабинет, заставил… опять». Рука дрожала, чернила размазались, но она дописала: «Света обещала помочь. Надо держаться». Закрыв тетрадь, она спрятала ее под подушку и легла, свернувшись калачиком. Ей нужно было найти силы, чтобы продолжать, но после сегодняшнего она боялась, что эти силы иссякают.

Поддержите меня на Boosty и подписывайтесь на Telegram или VK, чтобы получить доступ к эксклюзивным рассказам и быть в курсе всех новостей!

Спасибо за вашу поддержку!

Поддержать на Boosty Канал Telegram Группа VK