Меня зовут Максим, и тогда мне было двадцать три. Сейчас, по прошествии времени, я понимаю, что был абсолютным нулем в практическом смысле, несмотря на красный диплом маркетолога и стопку прочитанных книг зарубежных авторов о рекламе. Знание теории и жизнь, это две параллельные вселенные, которые никогда не пересекаются в одной точке. Мне повезло, я нашел работу рядом с домом, в небольшой компании, занимающейся производством металлоконструкций. У нас был свой цех на окраине города, пропахший сваркой и раскаленным металлом, офисное здание из советского кирпича и полное отсутствие корпоративной культуры в хорошем смысле этого слова. Никаких тебе тимбилдингов и идиотских тренингов личностного роста, которыми пичкают молодежь в больших корпорациях. Только работа, план продаж и мой непосредственный начальник — Николай.

Он был старше меня на двенадцать лет. То есть тогда ему стукнуло тридцать пять. Возраст, который мне сейчас кажется юностью, но тогда он представлялся мне какой-то недосягаемой зрелостью. Николай просил называть его только по имени, но обязательно на «вы». Это создавало странную дистанцию, которую я сначала не понимал. Мы вроде бы работаем вместе, обсуждаем рекламные макеты, пьем кофе из одного чайника, но невидимая стена субординации всегда стояла между нами. Позже я осознал, это был не просто каприз, а продуманная система управления. Он держал всех на расстоянии вытянутой руки, чтобы в любой момент можно было напомнить о своем статусе.

Я ничем не отличался от остальных лоботрясов, что работали в конторе. Такие же парни моего возраста, без особых амбиций, живущие от зарплаты до зарплаты, просаживающие вечера в местных барах или за компьютерными играми. Но было одно «но», которое выделяло меня на общем фоне. Я был женат. Уже как год. И этот факт внезапно стал моим главным карьерным преимуществом.

Николай сам сказал мне об этом на одном из первых собеседований, разглядывая мое резюме так, будто видел в нём ответ на какой-то давний вопрос.

— Женат, говоришь? — он отхлебнул из бутылки дорогой минеральной воды, которую заказывал ящиками. Обычную воду из кулера он принципиально не пил, считая её недостаточно чистой. — Это хорошо. Семейный человек это серьезно. Это значит, тебе не просто деньги на карманные расходы нужны, а рост, развитие, стабильность. Я таким доверяю больше.

Я тогда кивнул, чувствуя гордость за свой новый социальный статус. Мне казалось, что я обманул систему, вроде бы еще молод, горяч, полон сил, но уже обзавелся тем, что давало бонус к кредиту доверия. В мои обязанности входила реклама, ценообразование и ассортимент. Я отвечал за то, чтобы наши металлоконструкции покупали, чтобы клиенты знали о нас, и чтобы цена на продукцию была одновременно привлекательной для рынка и выгодной для предприятия. Вроде всё получалось. Мне нравилось, что работа рядом с домом, что не нужно тратить время на дорогу, что утром можно проснуться, выпить кофе с женой и через пятнадцать минут уже сидеть за своим столом, разглядывая монитор.

Мою жену звали Катя. И она была рыжей бестией.

Это прозвище родилось не сразу. Я стал называть её так в те моменты, когда она начинала делать мне мозги. Мы не ругались в классическом смысле этого слова, нет. Просто иногда ей становилось скучно, и серотониновая яма затягивала её в омут семейной рутины. И тогда она начинала нарываться. Это были не крики, не битье посуды, не истерики с катанием по полу. Катя была умной девушкой с высшим психологическим образованием, поэтому её метод был куда изощреннее. Она начинала разговоры, которые неизменно заканчивались моим чувством вины за то, что мир устроен несправедливо. Что молодость уходит, а мы нигде не были. Что все вокруг живут ярко, а мы варимся в бытовухе. Она не говорила прямо, что я мало зарабатываю. Она говорила о свободе выбора, о гендерном равенстве, о том, что осуждать людей за их решения — это средневековье. И я чувствовал себя дураком, который не может дать любимой женщине того, чего она заслуживает.

Катя была невысокого роста. Вся такая ладная, компактная, собранная из противоречий. У неё была очень аппетитная попочка и грудь второго размера, которая идеально помещалась в мою ладонь. Я помню тот момент, когда впервые увидел её в общей компании друзей. Она стояла у окна с бокалом дешевого просекко, и закатный свет запутался в её рыжих волосах, создавая эффект золотого нимба. Я, тогда еще совсем мальчишка, студент последнего курса, понял мгновенно, мы должны быть вместе. Это была не мысль даже, а какая-то физическая потребность, как желание есть или спать. Внутри что-то перемкнуло, и весь мир схлопнулся до размеров этой девушки у окна. Я предложил ей руку и сердце через четыре месяца после знакомства, и она, к моему удивлению, легко согласилась, сказав: «Ты смешной, Макс, и ты мне нравишься. Давай попробуем».

Недавно на мой день рождения Катя подарила мне рамку со своей фотографией. Это была ее идея, навеянная, как и многое в наших представлениях о «правильной» семейной жизни, американскими фильмами. Мы часто их смотрели по вечерам, устроившись на стареньком диване в нашей квартире-студии, и обращали внимание на детали, как у них на рабочих столах всегда стоят фотографии близких. Жена, дети, собака, все эти символы стабильности и привязанности.

— Вот, — сказала она, вручая мне аккуратно завернутую рамку. — Будешь смотреть на меня, когда станет скучно. И помнить, кто тебя ждет дома.

На фото Катя была в легкой маечке и коротких шортиках, на фоне заката. На голове у неё красовалась соломенная шляпка с широкими полями, придававшая ей вид французской кинодивы пятидесятых годов. Фотографию сделал её друг, увлекающийся фотографией, и надо признать, он был талантлив. Свет падал так, что просвечивал ткань майки, обрисовывая контуры тела. Соски отчетливо проступали сквозь тонкий хлопок, и в этом не было пошлости, была какая-то природная естественность, как на картинах импрессионистов. Шортики едва прикрывали ягодицы, и вся композиция дышала юностью, теплом и скрытой сексуальностью. Очень крутая фотография. Я поставил её на свой рабочий стол, рядом с монитором, и часто ловил себя на том, что действительно смотрю на неё, когда цифры в отчетах перестают складываться в понятную картину.

Наш директор Николай был своеобразным человеком. Это сейчас, оглядываясь назад, я могу себе позволить давать ему характеристики, а тогда он казался мне просто странным начальником, каких, наверное, хватает в любом бизнесе. Он по долгу мог заниматься в тренажерном зале. Он следил за собой, ни грамма лишнего жира, всегда подтянутый, выбритый, пахнущий дорогим парфюмом с древесными нотками. Он постоянно пил разные витамины, покупал спортивное питание в специализированных магазинах и только дорогую бутилированную воду с итальянским названием, которую ему привозили на заказ. В коллективе поговаривали, что у него начался классический кризис среднего возраста. Он пытался нагнать молодость, которая утекала сквозь пальцы, оставляя лишь морщины в уголках глаз и первую седину в висках, которую он тщательно закрашивал.

Также я слышал обрывки разговоров, офисные сплетни разносятся со скоростью звука, что в семье у него возникли серьезные проблемы. Они с женой не могли нормально ужиться, постоянно ругаясь. У них был общий ребенок, мальчик лет пяти, и даже этот факт не давал им спокойствия в отношениях. Ребенок, который должен был цементировать брак, наоборот, стал еще одной точкой напряжения, еще одним камнем преткновения в бесконечной войне двух взрослых людей. Говорили, что жена подозревает Николая в изменах, и, судя по всему, не без оснований. Секретарша Тамара как-то обмолвилась при мне, что звонила жена диретора и требовала какую- то Алину, обозначенной в контактах мужа как «менеджер по закупкам ТМЦ». Вот только у нас никогда не было такого менеджера. Но мне тогда было до лампочки его семейные драмы. У меня были свои.

Нам с Катей родители купили квартиру-студию в новостройке на окраине города. По сути, это была одна большая комната с кухонной зоной, отделенной барной стойкой, и крошечным санузлом, где можно было сидеть на унитазе и одновременно чистить зубы над раковиной. Но для нас это был дворец. Первое собственное жилье, где мы были королями. И цех находился на той же окраине, что меня несказанно радовало. Я мог уходить с работы в шесть вечера и уже в шесть пятнадцать обнимать Катю на пороге. Эта близость экономила мне часы жизни, которые другие тратили на пробки, духоту общественного транспорта и нервотрепку.

С Катей мы жили душа в душу. Первый год совместной жизни был каким-то бесконечным медовым месяцем, размазанным по будням и выходным. Секс был постоянным, всепроникающим, жадным. Мы занимались им на кровати, на полу, на кухонном столе, в душе, один раз даже на подоконнике, рискуя быть замеченными соседями из дома напротив. Мы исследовали тела друг друга с дотошностью картографов, наносящих на карту каждый изгиб и каждую впадину. Это было прекрасное время, когда я чувствовал себя покорителем вселенной только потому, что эта рыжая бестия стонала подо мной и царапала мне спину. Но ничто не длится вечно. Вскоре, насытившись друг другом, мы начали заниматься любовью реже. Не то чтобы страсть ушла совсем, нет. Она просто трансформировалась во что-то более спокойное, более предсказуемое. Мы стали взрослее, и этот важный элемент семейной жизни немного сместился бытовухой. Оплата счетов, выбор стирального порошка и планирование бюджета заняли то место, где раньше были спонтанные ласки на кухне.

Но главной проблемой была не бытовуха. Проблемой была зависть Кати к своим подругам.

Дело в том, что многие подруги Кати не планировали так рано выходить замуж и строить семью. Они активно нагуливали бурную молодость, чтобы было о чем вспомнить на пенсии. Их философия была проста: пока молодая, пока тело упругое, а кожа гладкая, нужно монетизировать эти активы, обменивая их на впечатления, подарки и красивую жизнь. И так получалось, что основные партнеры её подруг были сильно старше их самих. Примерно возраста Николая. Это были состоявшиеся мужчины на дорогих автомобилях, владельцы небольших бизнесов, начальники отделов в крупных корпорациях, женатые, уставшие, но готовые платить за доступ к юному телу. Они дарили своим юным пассиям красивые украшения, последние модели телефонов, возили на море. Они обменивали ценности на доступ к юному телу.

Я видел в глазах Кати тоску. Когда она встречалась с подругами и возвращалась домой, в её взгляде появлялось что-то такое, чего раньше не было. Она смотрела на меня иначе, словно примеряя меня к тем образам, которые ей рисовали подруги. И я, конечно, проигрывал. Я был начинающим специалистом с зарплатой, которой хватало на оплату коммунальных услуг, продукты и иногда поход в кино. Я не мог позволить себе купить ей золотое кольцо с бриллиантом, о котором она вздыхала, разглядывая витрины ювелирных салонов. Я не мог организовать поездку на море, потому что все деньги уходили на обустройство нашей квартиры, на покупку мебели, на текущие нужды. Катя видела фото в интернете, где её подружки позировали на фоне лазурного берега, и понимала, что её молодость проходит в душной квартире на окраине, с вечно занятым мужем и счетами за ЖКХ.

На этой почве у нас часто возникали споры. Нет, это были не скандалы. Это были долгие, выматывающие душу разговоры, которые начинались с какой-нибудь невинной фразы вроде: «Представляешь, Ленка летит на Мальдивы с Сергеем». Я закипал с полуоборота. Я считал, что такое поведение недостойно нормальной девушки, что это проституция в завуалированной форме, что нельзя строить отношения на обмене молодости на материальные блага. Мои моральные принципы, взращенные на русской классической литературе, кричали о порядочности, честности и духовных скрепах. Катя же говорила о свободе выбора. О том, что каждый выбирает то, что ему нравится, и не должно быть двойных стандартов, разделения на мужчину и женщину. Если женщина хочет обеспеченного мужчину, это нормально. Если мужчина хочет красивую девушку, это тоже нормально. Рынок. Баланс спроса и предложения.

Сейчас я понимаю, что в её словах была изрядная доля истины. Мир не черно-белый, а состоит из тысяч оттенков серого, и мораль это штука гибкая, зависящая от обстоятельств. Но тогда, в свои двадцать три года, я был максималистом и идеалистом. Я искренне верил, что любовь побеждает всё, что честность и верность важнее любых материальных благ. И меня выматывали эти разговоры. Мне становилось неприятно и обидно. Катя не говорила прямо, что я неудачник, что я не могу многое позволить, что я слишком мало зарабатываю. Нет, она была слишком умна для такой прямолинейности. Но я чувствовал это в её взгляде. В мимолетной задержке дыхания, когда она смотрела на новые сережки подруги. В том, как она поджимала губы, глядя на наш старенький телевизор, когда её подруга хвасталась новенькой плазмой на полстены. Это чувство когда ты не дотягиваешь до ожиданий близкого человека, разъедает изнутри, как кислота.

Однажды утром я сидел в кабинете Николая, обсуждая план рекламных кампаний на следующий квартал. Из окна его кабинета, расположенного на втором этаже офисного здания, было видно окна моей квартиры в доме напротив. Иногда я смотрел туда и представлял, как Катя ходит по комнате в своей короткой пижаме, пьет кофе и размышляет о своей жизни. В то утро я заметил, что Николай выглядит разбитым. Под глазами залегли темные круги. Он нервно крутил в руках бутылку с водой, не делая из неё ни глотка.

— Макс, я собираюсь в Москву на выставку оборудования по металлообработке, — сказал он, глядя куда-то сквозь меня. — Может, поедем вместе?

Он был без настроения. Я знал этот его взгляд, отрешенный, устремленный внутрь себя. Он, наверное, снова провел бессонную ночь, ругаясь со своей женой. Я представил эту сцену, крики, упреки, возможно, летящие предметы. Жена подозревала его в изменах и, судя по всему, небезосновательно. Я слышал обрывки разговоров коллег, когда они обсуждали очередную сотрудницу, с которыми Николай проводил время в якобы командировках. Он пытался всё очень сильно скрывать, создавал видимость добропорядочного семьянина, но, видимо, не всегда у него это получалось. Шило вылезало из мешка, оставляя дыры в его тщательно выстроенном образе.

Поездка в Москву на несколько дней казалась мне сказкой. Я бредил этим городом. Я никогда там не был, но мечтал работать в столице, покорять её, стать частью этого гигантского муравейника, где варятся большие деньги и большие возможности. Я представлял себе небоскребы Москва-Сити, офисы с панорамными окнами, переговоры на высоком уровне. Конечно же, я согласился сразу, без раздумий.

— Только есть нюанс, — добавил Николай, и в его глазах промелькнуло что-то, что я тогда не смог распознать. — Гостиницы в это время забиты. Секретарь уже ищет варианты. Скорее всего, это будет хостел недалеко.

Меня бы устроил хостел в подвале, лишь бы это была Москва. Я закивал, стараясь сдержать детскую радость.

Прошло несколько дней. Секретарь Тамара долго искала жилье, перебрала десятки вариантов, и наконец нашла хостел с двумя отдельными комнатами и общим туалетом. Цена была нормальной, укладывалась в бюджет командировки, и Николай, недолго думая, забронировал его.

За два дня до вылета я снова сидел в кабинете Николая. Солнце клонилось к закату, заливая офис оранжевым светом, отражаясь в стеклах окон напротив. Мы обсуждали поездку, стенды, которые нужно посетить, контакты, которые нужно завести, образцы продукции, которые нужно привезти. Строили планы на каждый день, расписывая их по минутам.

— Ты, кстати, как по девушкам? — внезапно спросил Николай, откладывая план выставки в сторону. — Еще не забыл, как с ними знакомиться?

Вопрос застал меня врасплох. Я даже поперхнулся кофе, который пил из пластикового стаканчика.

— Да как-то и не думал об этом, — честно ответил я, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Я же женат.

Николай усмехнулся. Это была усмешка взрослого, умудренного опытом человека, слушающего детский лепет.

— Ну ты давай это, — сказал он, облокотившись на спинку своего кресла, которое жалобно скрипнуло. — На мне расходы на поездку, а от тебя — организовать досуг. Ты же молодой, симпатичный, быстро сможешь найти девчонок. Нам нужно будет расслабиться после выставки. Серьезные решения на трезвую голову не принимаются, запомни это правило.

Я надеялся, что он шутит. Очень надеялся. Потому что я не планировал изменять Кате. Эта мысль была для меня чуждой, неприятной, вызывающей внутреннее отторжение. Я любил свою жену и считал измену предательством, низостью, на которую я не способен. Но я не стал продолжать этот разговор, не стал говорить ему о своих моральных принципах. По его состоянию было понятно, что он снова не в духе, а перечить начальнику в таком настроении это карьерное самоубийство. Я просто промолчал, сделав вид, что согласен, что вхожу в его игру.

В тот же день я сидел в своем маленьком кабинете, больше похожем на чулан, и писал гневное письмо нашему SMM-специалисту. У нас сильно просели лиды с его рекламы, конверсия упала ниже плинтуса, и меня это тревожило. Я пересматривал статистику, сравнивал показатели, анализировал воронку продаж, пытаясь понять, в каком месте мы теряем клиентов. В этот момент дверь без стука открылась, и вошел Николай. Он начал говорить о предстоящей поездке, о том, что обязательно надо заехать к поставщикам на склад в Подольск, что надо не забыть взять с собой каталоги нашей продукции и образцы рекламных буклетов, которые делала дизайнер. Речь его лилась плавно, но внезапно оборвалась на полуслове. Его взгляд упал на фотографию в рамке, стоявшую на моем столе.

Ту самую. С Катей.

— Ого, — выдохнул он, и в этом коротком междометии было столько всего намешано, что я сразу напрягся. — А это твоя, как же имя… Катя?

— Да, верно, — ответил я, чувствуя, как внутри зарождается смутное беспокойство.

Он взял рамку с фотографией и начал изучать её. Не просто посмотрел, а именно изучать, смакуя каждый элемент, как сомелье смакует дорогое вино. Его глаза скользили по контурам её тела, по изгибу бедер, по ногам, по соломенной шляпке, по майке, которая, как я уже говорил, была надета на голое тело. На этом фото у Кати не было бюстгальтера, и её соски сильно торчали из-под тонкой ткани, проступая отчетливыми горошинами. Это было то самое пикантное свечение на грани дозволенного, которое делало снимок не просто красивой фотографией, а чем-то большим. Намёком. Обещанием.

Я заметил, как изменился взгляд Николая. Это было мгновенное, почти магическое превращение. Усталость, которая минуту назад сквозила в каждой его черте, исчезла. Глаза загорелись. В них появился охотничий блеск, азарт, который я раньше видел у него только при обсуждении крупных и прибыльных контрактов. Он разглядывал мою жену так, как разглядывают добычу перед решающим броском. Так, как разглядывают то, что обязательно должно стать твоим. Я видел, как его пальцы чуть подрагивают, сжимая рамку. Видел, как он облизал пересохшие губы кончиком языка.

Он не возвращал фотографию на место. Он держал её в руках бесконечно долго, разглядывая каждую деталь. Мне стало неприятно. Я почувствовал себя так, будто кто-то грязными руками трогает что-то очень личное, что-то, предназначенное только для меня. Внутри поднялась волна протеста, которую я подавил усилием воли. Нельзя хамить начальнику. Нельзя показывать эмоции. Это бизнес, в конце концов.

— Слушай, Макс, — наконец произнес он, бережно, почти благоговейно ставя рамку обратно на стол. — Ты же маркетолог, а не секретарь. Тамарка моя секретарша здесь нужна, она документооборот замыкает на себе. А там, на выставке, будет море информации, куча буклетов, контактов, материалов. Нам бы взять кого-то, кто помог бы нам с систематизацией, с записями. Кого-то с мозгом и организованностью. Твоя Катя справится?

— Ну я не знаю, — промямлил я, находясь в полной растерянности. — Я спрошу.

Первой моей реакцией была радость. Чистая, незамутненная. Вот она, та самая возможность, о которой я мечтал! Я смогу вывезти свою жену в столицу! Мы не могли себе позволить это путешествие с нашего семейного бюджета, а тут всё оплачено, всё организовано. Катя сможет сделать красивые фото на фоне Красной площади, выложить их в соцсети, почувствовать себя частью той красивой жизни, о которой она грезила. Эта поездка могла стать тем самым мостом, который соединит наши мечты с реальностью.

Но потом, когда эйфория схлынула, меня смутил горящий взгляд Николая. Тот самый, который я заметил, когда он смотрел на её фото. Он так облизывался, разглядывая мою жену, что даже я, несмотря на всю свою наивность, посчитал это неприличным.

Вечером я рассказал Кате о предложении. Мы сидели на балконе нашей студии, пили дешевое вино из супермаркета и смотрели, как солнце садится за панельные многоэтажки. Я старался говорить будничным тоном, чтобы не выдать своего восторга и своих опасений.

— Представляешь, Николай предложил тебе поехать с нами в Москву. Поможешь с организационными вопросами на выставке. Что думаешь?

Катя замерла с бокалом в руке. Её рыжие волосы полыхнули в лучах заката, создавая эффект живого пламени. Она повернулась ко мне, и я увидел, как расширяются её зрачки, как приоткрываются губы в беззвучном удивлении. Она ничего не слышала после слов «мы можем поехать в Москву на несколько дней по работе». Вся остальная информация прошла мимо её ушей, как белый шум. Москва. Столица. Путешествие. Вот что имело значение.

— Да! — выдохнула она и бросилась мне на шею, чуть не расплескав вино на мою футболку. — Да, да, да! Макс, это же круто!

Она была счастлива. Я обнимал её, чувствуя тепло её тела, вдыхая запах её волос, и думал о том, что, возможно, всё будет хорошо. Это просто работа, просто командировка, просто возможность для моей жены увидеть город её мечты. Может быть, там, в Москве, мы станем ближе друг к другу, найдем какие-то новые грани наших отношений.

В день вылета мы с Катей стояли в аэропорту, у стоек регистрации, и ждали Николая. Я нервничал. Чемодан с вещами жены оттягивал руку, я перекладывал его из одной ладони в другую, пытаясь унять дрожь в пальцах.

Катя была великолепна. Это слово наиболее точно описывало её сегодняшний образ. Она готовилась к этой поездке так, как готовятся к выходу на красную дорожку. Заранее сходила в парикмахерскую, где придала своим волосам еще больше рыжего цвета, сделав их более насыщенными, более яркими, более вызывающими. Она подровняла кончики, уложила их крупными локонами, которые пружинили при каждом повороте головы. Купила новую косметику, чтобы делать макияж перед фото. Тушь с эффектом накладных ресниц, тональный крем с светоотражающими частицами, помада с матовым эффектом — целый арсенал для создания того самого образа, который будет хорошо смотреться в интернете.

Она нарядилась так, что я чуть не упал, увидев её утром при полном параде. На ней был легкий короткий сарафан, тот самый, который она купила на последней распродаже и который я пытался забраковать из-за его откровенности. Ткань почти ничего не скрывала, лишь создавала иллюзию одежды. Её красивые ножки, длинные, стройные, без единого волоска, были открыты для всеобщего обозрения. Груди второго размера, чуть приподнятые специальным бюстгальтером с пуш-ап эффектом, выглядели больше и соблазнительнее. На ногах — босоножки на высоком каблуке, которые она надела, несмотря на мои уговоры выбрать более удобную обувь для перелета и долгих прогулок по выставке.

Среди нас троих только я выглядел как человек, едущий в рабочую командировку. Простая удобная одежда — джинсы, футболка поло, кроссовки. Рюкзак за спиной. Бейсболка на голову, потому что часть выставки проходила на открытой площадке, и я не хотел получить солнечный удар в первый же день. Я смотрелся рядом с ними, как слуга, сопровождающий знатных господ на отдых.

Николай появился на горизонте внезапно. Он шел по коридору аэропорта, и его походка была походкой человека, который привык, что перед ним расступаются. Громко разговаривал по телефону, не стесняясь в выражениях.

— Ира! Какие бабы?! — кричал он в трубку, и я видел, как стоящие рядом люди оборачиваются на его голос. — Я еду по работе с сотрудником. С сотрудником, понимаешь? Не собираюсь я там ни с кем отдыхать. У нас выставка, деловые встречи, переговоры. Обязательно скину фото с выставки. Всё, прекращай этот цирк.

Он положил трубку и послал жену на три буквы, но она не слышала, потому что телефон уже был в кармане его дорогого пиджака.

Я посмотрел на Николая. Он был модно одет, и это в очередной раз подчеркивало разницу между нами. Легкий летний костюм, сидящий на нём как влитой, явно сшитый на заказ у дорогого портного. Белая рубашка без единой складки. Туфли, начищенные до зеркального блеска. Часы на запястье, которые я оценил в сумму, превышающую мой полугодовой доход. Выглядел он не как директор сварочного цеха, а как минимум директор крупного производственного холдинга, член совета директоров или кто-то в этом роде. Он смотрелся на своем месте в этом аэропорту, среди таких же дорого одетых людей, как рыба в воде.

Он подошел к нам. Сначала я увидел его лицо, уставшее, со следами бессонной ночи и тяжелого разговора с женой, но всё равно холеное, ухоженное, с идеальной кожей после косметолога. А потом я увидел, как меняется выражение его лица, когда взгляд упал на Катю.

Время замерло.

Он увидел её. Мою жену. И мир вокруг него перестал существовать. Усталость исчезла, смытая волной восхищения. Глаза расширились, губы слегка приоткрылись, на лице расцвела улыбка — не дежурная, не вежливая, а настоящая, искренняя, почти мальчишеская. Он смотрел на Катю так, как смотрят на произведение искусства, на которое случайно наткнулись в запасниках музея. С восторгом, смешанным с неверием и жадным желанием обладать.

— Меня зовут Николай, очень приятно познакомиться, Екатерина, — произнес он бархатным голосом, протягивая руку.

Он взял руку моей жены и, галантно склонив голову, поцеловал её. Это был легкий, почти невесомый поцелуй, но он длился чуть дольше, чем требовали правила приличия. Его губы задержались на её коже на долю секунды дольше, чем нужно.

— Ой, как приятно! — Катя немного смутилась и покраснела, но я видел, что ей это нравится. Ей нравится быть в центре мужского внимания, нравится чувствовать себя желанной и красивой. — Учись, Макс, как надо знакомиться.

Она кокетливо улыбнулась мне, но это была улыбка, предназначенная не мне. Она была для него. Для Николая. Я чувствовал себя третьим лишним. Невидимкой. Обслуживающим персоналом.

Николай осматривал её. И это не было просто вежливым взглядом. Он изучал её как экспонат, как дорогую вещь, которую он собирался приобрести. Его глаза скользили по её лицу, по шее, по ключицам, по груди, по талии, по бедрам. Он задержался на ногах, поднимаясь взглядом от щиколоток до границы короткого сарафана. Это было настолько откровенно, что я почувствовал, как к лицу приливает кровь. Я сжал ручку чемодана очень сильно.

А там было на что посмотреть, черт возьми. Катя была сногсшибательна. Её кожа, покрытая легким автозагаром, сияла в свете флуоресцентных ламп аэропорта. Каблуки делали её ноги бесконечно длинными. Сарафан колыхался при каждом движении, то обтягивая её фигуру, то отпуская. Это был самый красивый экспонат на этой выставке. Выставка оборудования по металлообработке еще не началась, а главный лот уже был выставлен на торги. И я, муж, стоял рядом, держа её чемодан, не в силах ничего изменить.

— А вы были в Москве? — спросил Николай Катю, чуть направляя её рукой, которую он уже по-хозяйски положил на её поясницу.

Его ладонь лежала там, где обычно лежала моя. На изгибе спины, чуть выше ягодиц. И я видел, как его пальцы слегка поглаживали ткань её сарафана. Этого прикосновения было более чем достаточно, чтобы пересечь границу дозволенного. Но Катя не возражала. Она не отстранилась. Она улыбалась, очарованная вниманием старшего, статусного мужчины.

— Нет, в первый раз, — ответила она, и её голос звучал как журчание ручья. Восторженно, чисто, невинно.

— О, вам повезло, — промурлыкал Николай, увлекая её в сторону стоек регистрации. — Там есть что посмотреть. Красная площадь, Воробьевы горы, парк Горького. После выставки устроим вам экскурсию, я знаю отличные места. Питание там выше всяких похвал, винная карта — пальчики оближешь. Вы любите итальянскую кухню, Екатерина?

— Обожаю! — воскликнула Катя. — Особенно пасту с морепродуктами.

— Замечательно, — ответил он. — Я знаю один ресторанчик на Патриарших, где вам понравится. Там шеф-повар — настоящий итальянец, он лично выходит к гостям и обсуждает меню.

Они отдалялись от меня, поглощенные своей беседой. Он говорил ей что-то о достопримечательностях, о том, куда они обязательно сходят, о том, какие фотографии у неё получатся. А она слушала, завороженная, и смеялась его шуткам так, как никогда не смеялась моим.

Я стоял и смотрел им вслед. В одной руке у меня был огромный розовый чемодан с вещами Кати — тем самым, что она собрала для поездки. В другой — тяжелая кожаная дорожная сумка Николая, которую он бесцеремонно поставил рядом со мной, даже не спросив разрешения. Я смотрел, как эти двое удаляются — стильный, уверенный в себе мужчина в дорогом костюме и рыжеволосая девушка в коротком сарафане на каблуках. Идеальная пара. Картинка из глянцевого журнала. А я стоял позади, загруженный багажом, как носильщик, и чувствовал, как внутри меня зарождается что-то темное и холодное. Что-то, чему я еще не знал названия.

Мы прилетели в Москву поздним утром. Самолет коснулся взлетной полосы с тем характерным толчком, который всегда вызывает легкий всплеск адреналина, и я, прилипнув к иллюминатору, смотрел, как за окном проносятся серые ленты рулежных дорожек, здание аэропорта, заправочные машины. Сердце колотилось где-то в горле. Я никогда не думал, что обычный перелет может вызывать такую бурю эмоций, но это была не просто смена локации. Это был въезд в город моей мечты.

И когда мы вышли из здания аэропорта, когда в лицо ударил горячий, пропитанный бензиновыми парами воздух, когда я услышал этот бесконечный, ни на секунду не затихающий гул мегаполиса, я понял сразу и безоговорочно, это мой город. Чувство было настолько острым и внезапным. Как будто я когда-то здесь уже жил, а теперь вернулся домой после долгого и утомительного отсутствия. Возможно, мои ожидания, мои фантазии, выстроенные за годы чтения книг и просмотра фильмов о столице, сильно повлияли на восприятие. Я допускаю, что мой мозг просто выдавал желаемое за действительное. Но в тот момент, стоя на тротуаре с этим дурацким розовым чемоданом в одной руке и кожаной сумкой Николая в другой, я чувствовал подлинное, почти мистическое единение с окружающими.

Вот спешит куда-то женщина в строгом деловом костюме, цокая каблуками, прижимая к плечу телефон и параллельно диктуя кому-то условия контракта. Вот парень моего возраста, в дорогих кроссовках и с рюкзаком, из которого торчит бутылка смузи, ловко лавирует в толпе. Вот таксист в помятой рубашке, громко спорящий с кем-то по громкой связи на непонятном мне кавказском диалекте. Все они были частью этого гигантского организма, этого человеческого муравейника, который никогда не спит и постоянно переваривает миллионы судеб. И я хотел быть частью этого. Не гостем, не туристом, не командировочным с окраины. А полноправным жителем.

Во всей этой идеальной, кричащей и пахнущей картине выделялись только мои спутники. Они смотрелись органично, но как-то отдельно от моего внутреннего праздника. Катя вела себя неожиданно раскованно с Николаем. Она, как жена сотрудника и по совместительству наша временная помощница, исполняла свою роль просто филигранно. Она была мила, улыбчива, очаровательна. В ней проснулась та самая светская львица, которая дремала где-то в глубине её провинциальной души, ожидая своего звездного часа. Она подстраивалась в разговоре, кивала, когда нужно кивать, и смеялась над его шутками. Даже над теми, которые не всегда были смешными. А я-то знал её смех настоящий, заливистый, с легким похрюкиванием, когда шутка действительно заходила. Сейчас же её смех был другим, более звонким, более мелодичным, как будто поставленным. Это был смех для него.

Я всё это время увлеченно впитывал в себя запах большого города. Удивительная смесь дорогих духов, которыми пользовались пассажирки бизнес-класса, едкого выхлопа автомобилей, гудящих в пробке у терминала, и острого, сводящего с ума аромата шаурмы из ларька неподалеку. Этот запах — сложный, многослойный, противоречивый — казался мне амбре самой жизни. Я считал, что люди, живущие здесь, большие счастливчики. Им повезло родиться или переехать в это средоточие возможностей, где каждое утро пахнет деньгами и будущим. Для них стало обыденностью то, чем я восторгаюсь сейчас, стоя с открытым ртом и дурацкой улыбкой на лице.

Первым делом мы взяли такси и поехали на выставку. Время, как я уже говорил, было распределено Николаем с военной четкостью. Все действия были плотно скомпонованы, без зазоров на праздные шатания. Это был его стиль, хватать быка за рога, не размениваясь на сантименты. Но в этот раз, как ни странно, его деловая хватка не давила, а наоборот — создавала ощущение защищенности и порядка.

На удивление, в этой новой для себя обстановке, Николай не вел себя высокомерно. Пропала та холодная отстраненность, которую я привык видеть в офисе. Та самая дистанция, которую он так тщательно выстраивал и поддерживал требованием обязательно говорить ему «вы». Наоборот, мне казалось, что он старается возвысить мои заслуги и меня самого в глазах Кати. Когда мы проходили регистрацию на выставку, он, заполняя мои данные, громко сказал организатору: «Это мой ведущий маркетолог, молодой, но очень перспективный. Будущее нашего предприятия за такими, как он». Я чуть не поперхнулся слюной. Ведущий маркетолог? Я, который только год как окончил вуз и до сих пор путался в сложных формулах расчета конверсии?

Его общение с нами стало теплым и отеческим. Он делал комплименты моему вкусу в подборе рекламных материалов. Он спрашивал моего совета по поводу новых моделей станков с числовым программным управлением, хотя прекрасно знал, что я в железе разбираюсь на уровне школьного курса физики. Эти разительные изменения удивили меня. Та непробиваемая стена, которую он всегда возводил между собой и подчиненными, исчезла, превратившись в нечто иное — в добрые, даже дружеские отношения.

Нас с Катей это подкупало. Это был классический прием хорошего руководителя, но я тогда этого не понимал. Я думал, что наконец-то увидел настоящего Николая, без офисной мишуры и стресса. Рабочая командировка, еще вчера вызывавшая нервную дрожь в коленках, превратилась в дружескую поездку, где начальник это не цербер, а старший товарищ, готовый подставить плечо и угостить обедом.

Когда мы проголодались, он повел нас не в душную столовую при Экспоцентре, как я предполагал, а в небольшое итальянское кафе через дорогу. Он заказал на всех пасту с морепродуктами, ту самую, которую хотела Катя, и бутылку белого вина. Я целый день собирал в свой портфель рекламные материалы с выставочных стендов. Флаеры, буклеты, визитки, какие-то брошюры с глянцевыми страницами. Мне было интересно, что написано на этих бумажках и, конечно же, как они оформлены. К своему профессиональному разочарованию, в производственной отрасли многие компании совершенно не заморачивались с дизайном. Угловатые шрифты из девяностых, кривое выравнивание текста, дешевые стоковые фотографии рабочих в касках. Это выглядело нелепо, учитывая наше время, когда даже у бабушки с пирожками есть стильный сайт. Я думал о том, какой потенциал пропадает зря, и параллельно слушал, как Николай рассказывает Кате о тонкостях холодной прокатки металла. Она делала вид, что ей это безумно интересно.

Ближе к концу дня, когда ноги гудели от многочасовой ходьбы по павильонам, а голова пухла от гигабайт полученной информации, мы, все трое уставшие, но заряженные эмоциями, ехали впервые в моей жизни в московском метро. Это был отдельный аттракцион. Эскалаторы, уходящие глубоко под землю, мрамор и гранит, мозаики на станциях, поезда, прибывающие с интервалом в полторы минуты, и этот ни с чем не сравнимый запах метрополитена — смесь резины, металлической пыли и сквозняка. Мы направлялись в сторону Красной площади.

Весь вечер мы гуляли по красивым местам. От Собора Василия Блаженного, который на закате казался не настоящим, а пряничным, до Александровского сада, где горел Вечный огонь и стоял почетный караул. Николай стал нашим личным гидом. Он шел между мной и Катей и, понизив голос, словно открывая нам государственную тайну, рассказывал о том, как когда-то учился в этом городе. О своих студенческих годах, о том, как они с друзьями гоняли на мотоциклах по ночной Тверской, о первой любви, которая разбила ему сердце где-то в районе Чистых прудов. Он открывался перед нами, и это было невероятно.

— Здесь, в этих переулках, я понял, что хочу быть лидером, — сказал он, останавливаясь у старого особняка в районе Арбата. — Не просто инженером, а тем, кто управляет процессами. Столица либо ломает тебя, либо закаляет. Меня она закалила.

Мы с Катей переглянулись. За этот день мы очень сильно расположились к нему как к человеку. Исчез образ скользкого бабника, пьющего витамины и качка из зала. Перед нами стоял зрелый, состоявшийся мужчина, у которого было чему поучиться. Мужчина, который не стеснялся своего прошлого и с оптимизмом смотрел в будущее. Мы шли по вечерней Москве, и Катя держала меня под руку, но я чувствовал, что её внимание приковано к рассказчику. Я был её мужем, но он был открывателем миров. И это, признаюсь, царапало меня изнутри, но так мелко, так незначительно, что я не придавал этому значения.

Ближе к двенадцати ночи, когда мои ноги уже молили о пощаде, а Катя, сняв босоножки, шла босиком по брусчатке у очередного храма, мы вызвали такси и поехали в хостел.

Это оказалось не совсем то, что я себе представлял. На тихой улочке, в старом доме, несколько квартир были переделаны под мини-гостиницу. На входе сидел заспанный администратор, которому мы предъявили паспорта и получили ключи. Наш номер находился на третьем этаже. Две комнаты, разделенные не дверями, а просто широкими арками, образующими иллюзию отдельных помещений. Маленький санузел с туалетом и душевой кабиной, в которой с трудом мог поместиться один человек. Несмотря на скромные, почти спартанские размеры, места нам вполне хватало. Было чисто, уютно и пахло каким-то приятным моющим средством с ароматом лаванды.

Пока Катя, схватив полотенце и косметичку, первой побежала в душ, мы остались с Николаем вдвоем. Я сидел на краю широкой двуспальной кровати, стоявшей в дальней комнате, а он устроился на небольшом диванчике в гостиной зоне. Мы открыли по банке пива, которые заранее купили в ближайшем круглосуточном магазине, пока шли от метро.

— Круто погуляли, — выдохнул он, делая большой глоток и откидываясь на спинку дивана. — Живой город. Не то что наша дыра. Но знаешь, Макс, ты меня правда подвел по вопросу девушек.

Он произнес это с улыбкой, но я знал, что за этой улыбкой скрывается искреннее недовольство. Я сглотнул, чувствуя, как холодная волна вины поднимается откуда-то из солнечного сплетения.

— Простите, — я перешел на «вы», и это прозвучало как заискивание. — Но я с Катей. Да и вообще, я не знаю, как это делается… Ну, эти знакомства.

Я видел в его глазах разочарование. Глубокое, почти отцовское. Он смотрел на меня, как на безнадежного ученика, провалившего простейший экзамен.

— Тебе хорошо, — продолжил он, и голос его стал ниже, интимнее. — Ты сейчас свою рыженькую прижмешь в соседней комнате. Уткнешься в неё, расслабишься. А мне как? Завтра важный день, переговоры с китайцами, нужно быть в ресурсе. А я буду весь взвинчен и напряжен. Ну ты же мне не отсосешь, чтобы снять напряжение?

В комнате повисла тишина, нарушаемая только шумом льющейся в душе воды. Эта фраза резанула меня, как пощечина. Она была намеренно грубой, уничижительной, призванной поставить меня на место. Мне стало неприятно до зуда в ладонях. И на фоне всего этого прекрасного дня, когда он столько времени уделил нам, развлекал нас, тратил на нас деньги и свою харизму, мне стало по-настоящему противно. Нет, не за него. За себя. Я ощутил себя жалким нахлебником, который не может оплатить по счетам.

Это чувство вины, чувство, что я ему должен, липкой паутиной оплело внутренности. Эти эмоции, перелет, шикарный обед, гостиница, всё за счет его фирмы, его бюджета. А я, его подчиненный, и моя жена за это ничего не платим. Мы только потребляем, ничего не давая взамен. Всё это сформировало внутри меня четкое, кристально ясное убеждение, что я останусь сильно должен ему. Что настанет момент расплаты, и этот момент уже близок.

— Может, вызвать девушку за деньги? — робко предложил я, цепляясь за эту мысль, как утопающий за соломинку. — Я поищу в интернете, есть же сайты…

— Да брось ты, Макс, — он поморщился и махнул рукой. — Это не интересно. В этом нет жизни, нет энергии. Проще подрочить в душе, честное слово. Весь кайф не в механике, а в общении, в соблазнении, в охоте. Понимаешь? Чтобы у неё глаза горели, чтобы она хотела именно тебя, а не кошелек. А что толку, когда приедет по вызову та, для которой это просто работа? Она до меня уже была с несколькими мужиками сегодня. Это грязно, Максим. Физически и морально грязно. Да уж, подвел ты меня сильно. Я, честно, не ожидал такого от тебя.

Он сделал еще глоток и замолчал, уставившись в темный угол комнаты. Я чувствовал себя предателем. Человек открыл нам душу, возил по городу, а я не смог обеспечить ему элементарного мужского досуга. В этот момент вода в душе стихла, и через минуту из ванной вышла Катя, окутанная белым махровым полотенцем. Её красивые, мокрые после душа рыжие волосы, потемневшие и тяжелые, лежали на оголенных плечах мокрыми прядями. Капельки воды блестели на ключицах. От неё пахло гелем для душа и какой-то невероятной свежестью и чистотой. Она подошла к нам босиком, оставляя на ламинате мокрые следы, и села рядом со мной на край кровати, подобрав под себя ноги.

— О чем шепчетесь? — спросила она, беря мою открытую банку пива и делая глоток. — Ты пойдешь в душ, Макс?

Я смотрел на её тело, на её волосы, на то, как полотенце обтягивает её бедра. Она была прекрасна. Так прекрасна, что у меня защемило сердце от страха её потерять. Но я встал, взял сменное белье и полотенце и пошел мыться, оставляя их вдвоем.

Внутри всё горело. Странное ощущение, смесь ревности, вины и какого-то иррационального страха, не покидало меня, пока я стоял под струями горячей воды. Я пытался убедить себя, что я параноик. Что Николай просто устал и хочет поболтать, что Катя моя жена, и она любит меня, и ничего предосудительного там, за тонкой дверью, не происходит. Но демоны воображения уже рисовали одну картину страшнее другой. Я слышал их смех сквозь шум воды. Особенно смех Кати тот самый, мелодичный, не совсем искренний. Потом всё стихло. Резко, как будто кто-то нажал на паузу. Я стоял, замерев с мочалкой в руке, и прислушивался. Тишина была густой и вязкой. Моё сердце колотилось так, что его пульс отдавался в ушах.

Я быстро вытерся, натянул чистую футболку и шорты и вышел. В комнате горел приглушенный свет ночника. Катя и Николай сидели на диване и улыбались, посматривая друг на друга. Между ними была та тишина, которая возникает после чего-то сказанного шепотом, чего-то, предназначенного только для их ушей. Завидев меня, Катя улыбнулась, и улыбка эта показалась мне виноватой.

— Иди мойся, герой-любовник, — бросил я Николаю, стараясь, чтобы мой голос звучал бодро и непринужденно.

Николай кивнул, взял свое полотенце и скрылся в ванной. Я присел на его место, там, где только что сидел он, и подушка дивана всё еще хранила тепло его тела. Я чувствовал запах его дорогого парфюма.

— Ну как тебе поездка, Катя? — спросил я, стараясь не смотреть ей в глаза, потому что боялся увидеть там то, что разрушит меня.

— Макс, это просто бомба! Очень круто! — она аж захлопала в ладоши, как ребенок. — Мне так понравилось! Я сделала столько фото, ты не представляешь. И директор твой, он такой… очень хороший. Он так заботится о нас. И Москву знает как свои пять пальцев. Я даже не думала, что начальники такими бывают.

— Это да, — согласился я. — Только вот я подвел его немного.

Я склонил голову и замолчал, уставившись в пол. Мне нужно было выговориться, снять этот камень с души, разделить с кем-то свою ответственность.

— В каком смысле? Всё же нормально, — Катя нахмурилась, и на её лбу появилась та маленькая морщинка, которая появлялась всегда, когда она пыталась понять что-то сложное.

— Мы с тобой вместе, — начал я, подбирая слова. — Понимаешь? Мы есть друг у друга. А он один. Ему тоже хочется развлечений, внимания, простого человеческого тепла. Для него эта командировка, как глоток свежего воздуха от жены, с которой он, похоже, на ножах. А получается, что вся командировка вращается вокруг нас. Мы как два эгоиста пользуемся его гостеприимством. Он думал, что я, как молодой парень, смогу где-то с кем-то познакомиться, устроить его вечерний досуг. А я же не могу, у меня есть ты. И вообще, я не особо умею это делать, я же с тобой сразу… ну ты помнишь.

Я выпалил это на одном дыхании. Я всегда говорил Кате правду, какой бы горькой или неудобной она ни была. Таков был наш семейный уговор, никаких секретов, полная прозрачность. И в этот раз я рассказал всё как есть, вывернув душу наизнанку.

Катя внимательно посмотрела на меня. В её зеленых глазах заплясали бесы. Она не выглядела шокированной или возмущенной. Скорее, заинтригованной.

— Ну да, — протянула она задумчиво, отпивая еще пива. — По нему заметно, как ему не хватает женской ласки. Он так смотрит… Пока ты мылся в душе, он говорил мне комплименты и смотрел на меня, буквально раздевая глазами. Я аж покраснела.

— Ну вот, — я развел руками. — Как-то неудобно перед ним. Он нам такой праздник устроил, а я…

Но тут щелкнул замок ванной, и вышел Николай. Вышел он с полотенцем на поясе. И в этот момент мир, кажется, вздрогнул.

Он удивил нас. Особенно Катю. Я-то видел его раньше в офисе, в обтягивающих футболках-поло, но одно дело — одежда, и другое — практически обнаженное тело. Его торс был украшен рельефными мышцами. Это не была перекачанная, уродливая масса бодибилдера. Это было тело атлета, физкультурника, человека, который годами, дисциплинированно и методично, строил себя. Широкие плечи, рельефные грудные мышцы, покрытые редкими каплями воды. И кубики пресса. Четкие, прорисованные, как по линейке, шесть кубиков, переходящих в ту самую косую мышцу живота, которая соблазнительной дорожкой убегала под махровую ткань полотенца. Ни грамма жира. Идеальная кожа, гладкая, без волос, явно после эпиляции.

Я заметил, как Катя сглотнула. Её взгляд, помимо её воли, скользнул по его телу. Она пристально рассматривала эту треугольную мышцу у основания торса. Николай как будто специально замотал полотенце непозволительно низко. Оно держалось на костях таза буквально на честном слове, открывая взгляду паховую область. В некоторых моментах, когда он делал шаг или поворачивался, можно было увидеть гладковыбритое основание члена. Эту деталь я рассмотрел сразу, и от этого внутри всё сжалось.

Моё тело было худощавым. Нет, я не был дистрофиком, но я был обычным парнем, который иногда подтягивается на турнике и много ходит пешком. Никаких кубиков, никакой рельефной груди. Рядом с ним я выглядел как подросток, случайно забредший в спортзал для взрослых.

Я видел, как Катя смотрела на него. Такие красивые тела она видела только в журналах, в голливудских блокбастерах или в порно. Это была картинка не из нашей жизни. Это был образ полубога, сошедшего с экрана прямо в нашу душную комнату. Я обратил внимание, как изменился её взгляд. Он стал влажным, подернутым дымкой, томным. Зрачки расширились, дыхание стало чуть более частым. Возможно, это было действие алкоголя — все-таки пиво и выпитое за обедом вино давали о себе знать. А может, просто накопившаяся за целый день усталость сыграла свою роль. Но я склонялся к самому худшему и самому очевидному объяснению.

— Ну всё, ребята, пора спать, — сказал Николай, потянувшись так, что все мышцы его пресса заиграли под кожей. — У вас-то, я знаю, дело молодое. Кровать большая, мягкая. Самое то.

Он подмигнул Кате. Она заулыбалась в ответ и, словно очнувшись, посмотрела на меня.

— Николай, нет, вы что, — затараторила она поспешно, как будто оправдываясь неизвестно за что. — Мы просто ляжем спать. Устали за целый день, сил нет.

— Максим, ты чего, — он перевел взгляд на меня, и в этом взгляде был вызов. — Я же пошутил. Ты как настоящий муж не должен дать своей жене уснуть неудовлетворенной. Это заповедь. Такая красавица должна получать много любви и ласки. Иначе, знаешь ли… — он сделал паузу, многозначительно глядя на неё, -. ..может найтись кто-то другой, кто будет более внимательным.

Он замолчал и улыбнулся Кате. Это была игра. Тонкая, опасная игра, в которой он был мастером.

— Мы раньше, в студенчестве, в общаге, занимались этим на соседних кроватях, — продолжил он, и его голос стал мечтательным, но в то же время с хрипотцой. — Шторы задергивали, но все всё слышали. Это было так… животрепещуще. Я бы сейчас с удовольствием вернулся бы в то время, но вот не с кем. Один я. Можно, конечно, просто посмотреть, как это делаете вы, и получить удовольствие хотя бы от наблюдения. Если вы не против, конечно.

В комнате резко стало душно. Настолько, что я почувствовал, как пот проступает на висках.

Я снова чувствовал его давление. Это проклятое чувство, что я ему должен, не покидало меня ни на секунду. Оно сдавливало виски, пульсировало где-то в затылке. Он просил о невозможном, и в то же время, почему бы и нет? Его предложение было странным, диким. Он будет смотреть, как мы с Катей будем трахаться. Смотреть, как я ласкаю свою жену, как она стонет, как мы сливаемся в одно целое. Я слышал раньше о таких извращенцах. Вуайеристах. О тех, кто получает удовольствие от просмотра больше, чем от самого физического акта. Я думал, что это какие-то психи, маргиналы. Но никак не думал, что Николай, мой начальник, респектабельный бизнесмен, будет одним из них.

Мой растерянный, полный паники взгляд столкнулся со взглядом Кати. Я искал у неё поддержки. Я ждал, что она сейчас закатит скандал, скажет, что это свинство, и мы вместе откажем ему. Но к моему глубочайшему изумлению, в ней не было ни капли сомнения. Она сделала вид, что совершенно не против. Она чуть приподняла плечи, демонстрируя безразличие, и сделала жест губами — «ну, решай сам, мне-то что».

— Мне не жалко, — произнесла она вслух, и её голос дрогнул, но не от страха, а от странного волнения. — Если это вам нравится, если вы получите удовольствие… Вы так старались для нас сегодня. Мы только за.

Она сказала «мы», хотя я еще не дал своего согласия.

Я чувствовал, как у меня начинает предательски вставать член. Мозг кричал об опасности, а тело, это глупое тело, реагировало на разлитое в воздухе напряжение. Я опустил взгляд на пах Николая. Полотенце, и без того висевшее низко, теперь чуть опустилось ниже. Гладковыбритое основание его плоти было видно отчетливо. Я видел, как под тканью набухает его орган, как он увеличивается в размерах. Я четко, при свете ночника, заметил крупную вену, пульсирующую у самого основания его члена. Эта вена была похожа на вздувшийся шланг. В комнате стало адски жарко, воздух загустел, и каждое движение давалось с трудом.

— У вас кровать большая, — сказал Николай, и его голос звучал как обволакивающий мед, опасный и сладкий. — Я могу лечь с вами рядом, если вы не против. Чтобы лучше видеть.

Я молча кивнул. Язык не слушался. Сердце билось так, что готово было выпрыгнуть из груди, проломив ребра. Отступать было некуда. Мы пошли с Катей первыми в спальную зону. Свет был выключен. Только одна желтая лампочка из коридора, где стоял диван, освещала часть комнаты, создавая театральный полумрак.

Мы легли на кровать, оставив свободное место с краю, и начали целоваться. Я целовал её механически, потому что всё мое существо было сосредоточено на периферийном зрении. Внутри всё было сжато в тугую стальную пружину, готовую лопнуть в любую секунду. Язык Кати, такой родной и знакомый, сейчас казался чужим. Всё чувствовалось чересчур остро, вкус её губ, запах шампуня, прохлада простыни под спиной. Потому что впервые кто-то посторонний будет наблюдать за нашим самым интимным таинством. И я, к своему ужасу и стыду, чувствовал, как это дико, нечеловечески сильно меня возбуждает. Кто-то посторонний будет смотреть на мою Катю, на её тело, на её грудь, на то, как она отдается мне. Эта мысль распаляла похлеще любого самого смелого порнофильма.

Я почувствовал, как рядом кто-то лег. Матрас прогнулся под его весом. Конечно, это был он — Николай. Мы с Катей раздевались прямо тут, в полумраке, не прекращая целоваться. Её полотенце полетело на пол. Моё — туда же. Мы были полностью обнажены, и я чувствовал спиной тепло от близости чужого мужского тела. После продолжительных, жадных поцелуев, Катя начала сползать вниз. Она, очевидно, хотела сделать минет, что в последнее время случалось не так часто в нашей рутинной жизни. Я смотрел сверху вниз, как её рыжая макушка движется по моему животу.

И тут она посмотрела в сторону. Сначала на Николая. Она повернула голову и задержала взгляд на нём. А потом вернула взгляд на меня и улыбнулась. Так хитро, так возбуждающе, так по-блядски, что я чуть не кончил от одного этого взгляда. В её глазах был адреналин и азарт. Она наслаждалась своей властью над этими двумя самцами.

Я боялся посмотреть на Николая. Боялся разрушить магию момента, боялся увидеть его торжествующий взгляд, боялся столкнуться с реальностью. Но осилив себя, преодолевая спазм в шейных позвонках, я повернул голову.

Первое, что я увидел это отсутствие полотенца. Его не было на нём. Мне стало не по себе.

Его член был как будто продолжением его спортивного тела. Логичным, анатомически безупречным завершением всех этих кубиков, косых мышц и широких плеч. Такой же крепкий, тренированный, толстенький, с красивой, аккуратной, розоватой головкой, которая уже выглядывала из крайней плоти. Это был орган не просто для мочеиспускания. Это был инструмент доминирования. Такие члены я видел только в порно, где реквизит подбирается по самым строгим стандартам красоты. Да и сам он сейчас был как герой из такого фильма, освещенный лёгким светом, расслабленный и одновременно натянутый как струна. Было ясно, почему его ревнует жена и почему он сам вечно ошивается с молодыми девушками. Природа дала ему ключи от всех дверей.

Его член пока не попал в поле зрения Кати. Она, увлеченная своим путем вниз, покрывала мою грудь поцелуями. Её груди второго размера чуть свисали вниз, задевая твердыми сосками мой живот. Она опускалась ниже, и вот уже мой член, стоящий колом и выделяющий позорное количество смазки в предвкушении, оказался перед её лицом. Я мог сравнить свой инструмент с инструментом Николая. И, к сожалению, счет был разгромный, не в мою пользу. У меня был небольшой. Обычный. Четырнадцать сантиметров в длину, может, три в толщину. Такой, знаете, стандартный рабочий агрегат. А у Николая… Наверное, все двадцать сантиметров в длину. И я бы сказал, пять или даже шесть сантиметров в толщину. Он был как булава. Как оружие.

Надеюсь, вы понимаете, как неловко я себя почувствовал в эту секунду. Сравнение было убийственным.

Когда голова Кати оказалась на уровне моего паха, её взору предстал, совсем рядом с её лицом, он. Орган Николая. Он был в десяти сантиметрах от её лица. Потому что Николай, как только лег, стал специально прижиматься максимально близко к моему бедру, делая вид, что ему не хватает места на этой и без того широкой кровати. Он специально чуть поворачивался на бок, подтягивая ногу, чтобы его пах оказался максимально близко к её губам.

И конечно, Катя его увидела.

Я заметил этот момент. Её глаза, до этого шаловливо смотревшие на меня, вдруг расширились. Она застыла. Её голова замерла в сантиметре от моего члена. Я видел, как её взгляд, словно загипнотизированный, перетек на этот гигантский фаллос, набухший в полумраке. Удивление. Шок. Восхищение. Всё это промелькнуло в её зрачках за долю секунды. Она залюбовалась им так же, как его телом ранее. Она залипла, завороженная открывшимся зрелищем. Я повернул голову направо и увидел, как Николай смотрит на неё сверху вниз. А она снизу вверх — на него.

Они смотрели друг на друга. И в этом взгляде, который длился не больше пары секунд, но показался мне вечностью, было заключено какое-то безмолвное соглашение. Что-то произошло между ними в этот момент. Что-то, на что я уже не мог повлиять. Моя жена и мой начальник смотрели друг на друга через пространство, разделяющее её губы и его плоть.