День тянулся как патока, липкий и медленный, будто время решило поиздеваться надо мной. Дима свалил в магазин после обеда, буркнув что-то про пиво и «скоро вернусь», хотя я знала — это «скоро» могло растянуться на часы, особенно если он зайдет к своим дружкам поболтать. В доме стало тихо, только где-то наверху скрипел пол — Паша шатался по своей комнате, и каждый звук отдавался у меня в голове, как удар молотка. Я сидела на кухне, пила уже третью кружку кофе за день и пыталась убедить себя, что все под контролем. Но внутри все кипело — вчерашний вечер, Эмма с ее булочками и этим проклятым взглядом, Пашины руки на мне, звонок от Анатолия Сергеевича утром… Это было слишком много, и я не знала, как вылезти из этой ямы. Или хотела ли вообще.
Я смотрела на кофейные разводы в кружке и думала: как я дошла до этого? Еще месяц назад я была обычной Леной — докторшей, женой, матерью. Ходила на работу, готовила ужин, ругалась с Димой из-за его лени. А теперь? Теперь я та, кто трахается с соседом на заднем дворе, с сыном там же, и даже не знаю, сколько еще мужиков вокруг меня кружат, как волки. Джордж, Паша, Миша, Анатолий Сергеевич… Каждый из них что-то во мне разбудил, и я не могла понять, ненавижу я это или люблю. Стыд был где-то там, на задворках, но он тонул в этом странном, жгучем чувстве — будто я впервые за годы живу, а не просто существую. Вчера я стонала под Джорджем, потом под Пашей, и каждый их толчок, каждый их взгляд оставил во мне след — липкий, горячий, который я до сих пор ощущала между ног. И вместо того чтобы бежать от этого, я сидела тут, пила кофе и ждала, что будет дальше.
Тут резко зазвонил дверной звонок, и я вздрогнула, пролив кофе на стол. Кружка чуть не выскользнула из рук, я выругалась шепотом — «Черт, да что ж такое!» — и пошла открывать, вытирая ладони о халат. На пороге стоял Миша — в рабочей куртке, с сумкой инструментов через плечо и этой своей спокойной, чуть насмешливой улыбкой, от которой у меня внутри все сжалось. Его темные глаза скользнули по мне сверху вниз, задержались на бедрах, и я невольно поправила халат, хотя он и так был завязан наглухо, как броня. Но под ним — только тонкая майка и трусики, и я вдруг вспомнила, что не переоделась после душа, а просто накинула это старое тряпье, чтобы прикрыться.
— Привет, Лена, — сказал он, кивая. — Дима звонил утром, просил трубу в подвале глянуть. Говорит, опять течет. Можно зайти?
Я замерла, глядя на него. Труба? Какая еще труба? Хотя… он ведь что-то такое упоминал пару дней назад, когда мы только переехали, — вроде бы в подвале что-то капало, и он обещал вызвать сантехника. Но сейчас, после его слов на террасе — «могу подсобить», — видеть Мишу было как удар под дых. Он стоял, чуть покачивая сумку, и смотрел на меня так, будто знал больше, чем говорит. И я понимала: это не просто сантехник пришел починить кран. Это тот самый Миша, который вчера подмигивал мне в темноте, зная, что я только что вытворяла с Джорджем и Пашей. От этой мысли у меня горло пересохло, и я сглотнула, пытаясь взять себя в руки.
— А, да, заходи, — буркнула я, отступая в сторону. — Подвал там, внизу. Пойдем, покажу.
Он прошел мимо, чуть задев меня плечом — случайно или нет, черт его знает. Я уловила запах его одеколона, смешанный с чем-то вроде машинного масла, и это почему-то ударило мне в голову, как вчерашнее вино. Закрыла дверь, глубоко вдохнула и повела его к лестнице в подвал. Спускалась первой, чувствуя его шаги за спиной, и каждый скрип ступенек отдавался у меня в висках, как сигнал тревоги. Это просто работа, да? Просто труба. Ничего такого. Но его слова с террасы крутились в голове, как заезженная пластинка, и я знала: он не просто так тут. Он пришел за чем-то еще, и я боялась — или надеялась? — что это «что-то» связано со мной.
Подвал был тесный, темный, пахло сыростью и пылью. Лампочка под потолком мигала, бросая тусклый свет на бетонные стены и ржавые трубы в углу. Я ткнула пальцем в сторону одной из них — на полу под ней блестела лужица, значит, Дима не врал про течь. Маленькая капля упала прямо мне на туфлю, и я поморщилась — мелочь, а раздражает, как будто весь мир против меня сегодня.
— Вот, тут, — сказала я, стараясь звучать деловито, как хозяйка дома, а не как женщина, которая вчера стонала под двумя мужиками. — Посмотри, что с ней.
Миша кивнул, поставил сумку на пол и присел, разглядывая трубу. Я стояла в паре шагов, скрестив руки, и пыталась не пялиться на него. Он был высокий, крепкий, с этими своими широкими плечами, которые натягивали куртку, и я невольно вспомнила, как он выглядел вчера — спокойный, но с каким-то блеском в глазах, будто знал все мои грязные секреты. Его руки двигались ловко, пальцы крутили гаечный ключ, и я поймала себя на том, что смотрю на них дольше, чем надо. Кожа на костяшках была грубой, с мелкими царапинами — рабочие руки, сильные, такие, которые могли держать не только трубы. Я тряхнула головой, прогоняя эти мысли, и развернулась, чтобы уйти — стоять тут было неловко, да и не хотела я лишний раз ловить его взгляд. Лучше подняться наверх, налить воды, притвориться, что все нормально.
— Лена, подожди, — окликнул он, не оборачиваясь. Голос был ровный, но в нем было что-то цепкое, как крючок. — Глянь, это та труба, о которой Дима говорил? А то их тут две мокрые.
Я вздохнула, закатила глаза — не то чтобы он видел, но мне стало легче от этого жеста — и вернулась. Наклонилась, чтобы посмотреть, куда он тычет пальцем. Вторая труба была чуть дальше, тоже с капающей водой, и я шагнула ближе, почти встав рядом с ним. И тут он поднялся — резко, неожиданно, и оказался прямо передо мной. Его грудь чуть не врезалась мне в плечо, и я дернулась назад, но подвал был тесный, отступать было некуда — позади стена, сбоку ящик с каким-то хламом. Я вскинула голову, наткнулась на его взгляд — темный, спокойный, но с этим чертовым подтекстом, который он и не скрывал.
— Осторожно, — хмыкнул он, кладя руку мне на талию, будто чтобы удержать. — Не упади.
Его пальцы задержались на мне дольше, чем надо, и я почувствовала, как жар от них пробежал по коже через тонкий халат. Я замерла, глядя ему в глаза, и поняла: это не случайность. Он не просто чинит трубу. Он проверяет меня — как далеко я зайду, как сильно я боюсь, как сильно хочу. Мое сердце заколотилось, и я открыла рот, чтобы сказать хоть что-то, чтобы остановить это.
— Миша, я… — начала я, но голос сорвался, как у девчонки, которая впервые попалась. Хотела сказать «не надо», но он уже шагнул ближе, и его рука скользнула ниже, к бедру, под край халата, задев голую кожу чуть выше трусиков.
— Вчера ты выглядела так, будто тебе помощь нужна, — шепнул он, наклоняясь ко мне. Его дыхание пахло сигаретами и чем-то резким, мужским, и этот запах ударил мне в голову, как выстрел. — Я же предлагал. Или ты забыла?

— Миша, прекрати, — выдавила я, но это прозвучало слабо, почти умоляюще, как будто я сама себя не слышала. Я должна была оттолкнуть его, уйти, хлопнуть дверью подвала, но ноги будто приросли к полу, а его рука уже задрала мне халат, оголяя бедро до трусиков. Я вцепилась в его куртку, не понимая, хочу я его остановить или удержаться, чтобы не рухнуть, а он смотрел на меня сверху вниз, с этой своей ухмылкой, которая обещала неприятности.
— Прекратить? — хмыкнул он, и его голос был низким, чуть хриплым, почти насмешливым. — А ты точно этого хочешь, Лена? Я же вижу, как тебя трясет.
Он не ждал ответа — да я и не могла ничего сказать. Его другая рука рванула пояс халата, и ткань распахнулась с тихим шелестом, обнажая меня почти полностью — под халатом была только тонкая майка, обтягивающая грудь, и трусики, которые я надела утром после душа, чтобы хоть как-то почувствовать себя чистой после вчера. Но сейчас это не помогало — я стояла перед ним, открытая, уязвимая, и он это видел. Его взгляд скользнул по мне, задержался на груди, где соски проступили через ткань, и я почувствовала, как щеки горят от стыда и чего-то еще — того, что я не хотела себе признавать.
— Миша, не здесь… — прошептала я, но это было больше похоже на просьбу, чем на запрет. Он только усмехнулся, шагнул еще ближе, и я уперлась спиной в холодную бетонную стену, чувствуя, как шершавая поверхность царапает кожу через майку.
— Здесь самое место, — прохрипел он, задирая мне майку до груди одним движением. Его пальцы задели соски через ткань, и я ахнула, выгнувшись невольно. — Ты же не против, Лена? Я знаю, что нет.
Он рванул мои трусики вниз, не церемонясь, и они сползли до колен, оставив меня голой от талии и ниже. Я задрожала, чувствуя, как холод подвала касается кожи, но это было ничто по сравнению с жаром его рук. Миша прижал меня к стене сильнее, его колено раздвинуло мне ноги, и я услышала, как он расстегивает свои штаны — быстро, ловко, с этим металлическим щелчком молнии, который эхом отозвался в тесном помещении. Через секунду я почувствовала, как его горячий, твердый член уперся мне в бедро, скользнул ниже, к промежности, и я закусила губу, чтобы не застонать еще до того, как он начнет.
— Миша… — выдохнула я, но это было последнее, что я смогла сказать. Он вошел в меня одним резким движением, глубоко, до упора, и я вскрикнула — тихо, сдавленно, но все равно громче, чем хотела. Он был большой, больше, чем я ожидала, и после вчера — Джорджа, Паши — я была такой чувствительной, что каждый его толчок казался почти невыносимым. Миша не церемонился — трахал меня быстро, сильно, вбиваясь в меня так, что мои ягодицы шлепались о стену, а бетон царапал спину, оставляя жгучие следы.
— Ааах… Миша… Ох… — стонала я, не в силах сдержаться. Мои руки вцепились в его куртку, пальцы сжали грубую ткань, и я притянула его ближе, сама не понимая, зачем. Его дыхание обжигало мне шею, горячее, неровное, и он рычал что-то невнятное — низкое, почти звериное, пока двигался внутри меня.
— Хорошая девочка, — пробормотал он, его голос был хриплым, грубым, и от этих слов у меня внутри все сжалось еще сильнее. — Знал, что тебе это надо. Знал с вчера.
Он схватил меня за бедра, приподнял чуть выше, чтобы войти глубже, и я обхватила его ногами, чувствуя, как трусики болтаются где-то у щиколоток. Его пальцы впивались в мою кожу, оставляя красные пятна, а член растягивал меня, заполняя так, что я задыхалась от каждого толчка. Я стонала — тихо, сдавленно, но не могла остановиться, и эти звуки смешивались с шлепками наших тел, с его хриплым дыханием, с каплями воды, падающими с трубы где-то рядом. Это было грязно, грубо, и я не могла поверить, что делаю это — в подвале, с сантехником, пока Паша наверху, а Дима где-то пьет пиво с друзьями.
— Ооох… Миша… Да… — вырвалось у меня, когда он ускорился, вбиваясь в меня с какой-то яростью. Мои ногти царапали его куртку, я выгнулась, прижимаясь к нему грудью, и почувствовала, как оргазм накатывает — быстро, неумолимо, как волна. Я кончила, задрожав всем телом, сжимаясь вокруг него, и мой стон — громкий, почти крик — эхом отлетел от стен. Миша почувствовал это, зарычал, и его толчки стали резче, почти отчаянными.
— Да, Лена… Вот так… — прохрипел он, и через пару движений я ощутила, как он вздрагивает. Горячая струя ударила внутрь, заливая меня, и он кончил, вжимая меня в стену так сильно, что я чуть не задохнулась. Его член пульсировал, выплескивая все до последней капли, и я чувствовала, как его сперма смешивается с моей влагой, стекает по внутренней стороне бедра, пока он не замер, тяжело дыша мне в шею.
Мы стояли так с минуту — я, прижатая к стене, с задранным халатом и спущенными трусиками, и он, все еще держащий меня за бедра. Потом он отстранился, медленно, и бросил мне эту свою ухмылку — спокойную, чуть насмешливую, как будто только что не трахал меня в подвале, как последнюю шлюху.
— Если что, зови еще, — сказал он, поправляя штаны и застегивая молнию. — Трубы чинить умею не только я.
Он подхватил сумку с инструментами, бросил взгляд на трубу — течь, кстати, так и не починил — и пошел к лестнице. Я осталась стоять, дрожа, пока он поднимался наверх. Халат смялся, трусики сползли до пола, между ног было липко и горячо, но я не шевелилась — не могла. Голова гудела, тело ныло, и я пыталась понять, что только что сделала. Миша ушел, бросив напоследок: «Скажи Диме, течь устранена», — и я услышала, как входная дверь хлопнула. Только тогда я наклонилась, подняла трусики, натянула их дрожащими руками, завязала халат и побрела наверх, чувствуя, как ноги подкашиваются на каждой ступеньке. Сперма стекала по бедру, оставляя влажный след, и я понимала, что мне надо в душ, но сил не было даже на это.
В кухне было тихо, но я знала: Паша где-то рядом. Он спустился через пару минут, когда я стояла у раковины, пытаясь отмыть руки от этого ощущения — липкого, грязного, но почему-то сладкого. Его взгляд прожигал мне спину, и я обернулась — он стоял в дверях, сжимая кулаки, глаза темные, почти черные от злости.
— Кто это был? — спросил он тихо, но голос дрожал, и я поняла: он что-то чует.
— Миша, — ответила я, стараясь не смотреть ему в глаза. — Трубу чинил в подвале.
— Трубу, значит, — хмыкнул он, подходя ближе. — А почему ты такая растрепанная, мам? И щеки горят? И от тебя… пахнет.
Я замерла, чувствуя, как кровь бросилась в лицо. Он заметил. Конечно, заметил — волосы растрепаны, халат криво завязан, я вся как на иголках, и, наверное, от меня еще пахнет сексом — потом, спермой, этим подвалом. Паша шагнул ко мне, встал вплотную, и я уловила его запах — молодой, резкий, совсем не как у Миши, но такой же опасный.
— Я не хочу, чтобы ты с кем-то, — шепнул он, кладя руку мне на талию. Его пальцы сжали ткань халата, и я почувствовала, как он дрожит — то ли от злости, то ли от желания. — Ты моя. Поняла?
— Паша, хватит, — выдавила я, отодвигая его ладонь. Мой голос был слабым, почти жалким, но я заставила себя выпрямиться. — Иди к себе. Мне надо… привести себя в порядок.

Он не ушел сразу, смотрел на меня еще секунду — долго, тяжело, будто хотел что-то сказать или сделать. Его рука дернулась, как будто он хотел схватить меня снова, но он сдержался, кивнул, резко развернулся и ушел наверх, хлопнув дверью своей комнаты. Я рухнула на стул, чувствуя, как пульс бьется в висках. Это было слишком — Миша в подвале, его грубые руки, его член, который до сих пор ощущался внутри, и Паша с его взглядом, который обещал, что он не отступит. А где-то там Джордж, который наверняка не забыл про меня, и Эмма с ее булочками и этим утром, когда она смотрела на меня, как на добычу. Я не знала, как вылезти из этого кошмара, но часть меня — чертова большая часть — не хотела вылезать. Она хотела больше, и это пугало меня до дрожи.
Часы тикали, день полз к вечеру. Я сидела на кухне, пила воду — кофе уже не лез в горло — и пыталась собраться с мыслями. В голове крутились обрывки: Миша, вбивающийся в меня у стены, его сперма, стекающая по ногам, Паша, шепчущий «ты моя», Джордж на террасе, его голос, его сила, Эмма с ее улыбкой, которая знала слишком много. Я должна была взять себя в руки, привести себя в порядок, притвориться, что ничего не было, но каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела их всех — их руки, их взгляды, их члены, которые тянули меня в этот водоворот.
Телефон завибрировал на столе, и я вздрогнула, чуть не опрокинув стакан. Сообщение от Анатолия Сергеевича: «Перезвони, когда будешь одна. Есть разговор». Я сглотнула, глядя на экран. Его голос утром, этот намек — «вчера слишком занята была?» — крутился в голове, и я знала, чего он хочет. Он тоже в игре, как все они, и его зов был не просто про работу. Это был вызов, ловушка, и я понимала: мне надо ехать. Не потому, что он звал, а потому, что сидеть тут, в этом доме, было невыносимо — каждый скрип, каждый шорох напоминал мне о том, что я натворила, и о том, что они все хотят от меня еще.
Дима еще не вернулся — его «скоро» явно затянулось, как я и думала, и я даже порадовалась этому. Паша был наверху, и я слышала, как он ходит по комнате, будто зверь в клетке. Сидеть тут дальше значило ждать, пока он спустится снова, пока его руки опять потянутся ко мне, а я не была уверена, хватит ли мне сил сказать «нет». Встала, схватила ключи с полки, накинула куртку поверх халата — переодеваться не было ни сил, ни времени — и вышла к машине. Пока шла по двору, ветер задрал подол халата, и я почувствовала, как холод касается липкой кожи между ног — следов Миши, которые я так и не смыла. Это было мерзко и сладко одновременно, и я сжала зубы, садясь за руль.
Двигатель завелся с тихим урчанием, и я поехала к клинике, сжимая руль так, что костяшки побелели. Дорога была пустой, только редкие машины мелькали навстречу, и я смотрела на них, как на чужую жизнь — нормальную, где никто не трахается в подвалах и не сходит с ума от собственных желаний. Пока машина катилась по улицам, мысли путались, как клубок ниток. Миша в подвале — его грубые руки, его член, вбивающийся в меня, его сперма, которая до сих пор была во мне. Паша с его шепотом и руками, которые обещали больше, чем я могла вынести. Джордж на террасе, его голос, его сила — он где-то там, ждет своего хода. Эмма с ее булочками и взглядом, от которого я до сих пор не могла избавиться — знает она или нет? И теперь Анатолий Сергеевич, главврач, который звал меня в свой кабинет под вечер, когда клиника уже почти пуста.
Я вспомнила его — сорок лет, высокий, с этими своими ухоженными руками и взглядом, который всегда цеплялся за меня чуть дольше, чем надо. Он трахал меня в кабинете пару дней назад, и я до сих пор помнила, как его стол скрипел подо мной, как его член растягивал меня, как я кричала, не стесняясь. Тогда я думала, что это разовое, что это просто слабость, но теперь он звал снова, и я знала: это не про график. Это про меня, про то, что он хочет взять меня еще раз, и я не могла сказать, что против. После Миши, после вчера, я была как натянутая струна — готовая лопнуть, но жаждущая, чтобы кто-то дернул.
Машина остановилась у клиники, я выключила двигатель и замерла, глядя на темные окна. Часы в машине показывали семь вечера. Свет горел только в одном кабинете — его кабинете, на втором этаже. Я сидела, сжимая руль, и пыталась убедить себя, что могу развернуться и уехать. Но кого я обманываю? Этот звонок, это сообщение — они тянули меня, как магнит, и я уже не могла сопротивляться. Руки дрожали, между ног все еще было липко от Миши, и я понимала, что иду туда не просто поговорить. Вдохнула, выдохнула, открыла дверь и вышла — к главврачу, к очередной ловушке, из которой я, похоже, уже не выберусь.